Взошел на горы слишком высоко.
Здесь так на днях один охотник гнался
За горной дичью быстрой по следам,
Сорвался, и разбился на уклоне.
Как думаю я, впрочем, – тот охотник
Другой был, не такой совсем, как ты.
Гейнрих
(выпил молока и, не отводя глаз, в экстазе удивления смотрит на Раутенделейн).
Еще! О, говори еще, скорее!
Твое питье усладой было мне,
Твои слова услада мне двойная.
(Снова впадая в бред, с мучением.)
Совсем другой, чем я. Гораздо лучше.
Но и такие падают. Дитя!
Молю, еще, не медли, говори же!
Раутенделейн.
Какой же толк в словах. Вот лучше я
В колодце зачерпну воды холодной,
И смою пыль и кровь, а то они
Твое лицо…
Гейнрих
(с мольбой)
Останься, нет, останься!
(Удерживает Раутенделейн, схватывая ее за кисть руки; она стоит в нерешительности.)
Гляди, гляди своим глубоким взором,
Загадочным! Пойми: в твоих глазах
Воссоздан мир, с небесной синевою.
С кочующими тучками, с горами…
Вновь манит мир – так сладко почивая.
Останься же!
Раутенделейн
(с беспокойством)
Пусть будет, как ты хочешь,
Но только…
Гейнрих
(еще более лихорадочно и умоляюще).
Нет, побудь со мной еще!
Не знаешь ты… не чувствуешь, как много –
Ты для меня. О, не буди меня!
Мне хочется сказать тебе так много.
Да, я узнал. Но нет: ты говори,
Твой голос одарен небесным звуком,
Твой только голос слышать я хочу.
Но ты молчишь? Ты не поешь? Упал я.
Уж я сказал. Но как? Я сам не знаю.
Дорога ль под ногами подалась?
Случайно ль я упал? Своей ли волей?
Упал: и все тут. В глубину за мной
Помчались камни, пыль и дерн зеленый.
(Более лихорадочно.)
За вишню я схватился! Да, ты знаешь,
За деревцо вишневое: оно
Из трещины скалы росло на воле;
Сломался ствол, и с деревцем цветущим
В руке зажатым, следом за собою
Роняя брызги светлых лепестков,
Я ринулся – в бездонное – и умер.
И вот я мертв. Скажи мне, я ведь мертв!
Я сплю. Пускай никто меня не будит!
Раутенделейн
(неуверенно)
Мне кажется… Я думаю: ты жив.
Гейнрих
Да, знаю, знаю. Узнаю впервые,
Что жизнь есть смерть, что смерть – не смерть, а жизнь. 
