Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 49)
Я застаю ботаника сидящим за столиком во дворе гостиницы.
– Я сидел в саду на террасе у реки, – отвечает он, – в надежде увидеть ее снова.
– Неужто больше нечем заняться?
– Ничто другое мне не интересно.
– Завтра приезжает из Индии ваш двойник. Вам нужно с ним серьезно переговорить.
– Я этого совсем не хочу, – отвечает, не глядя на меня, ботаник.
Я молча пожимаю плечами.
Он добавляет:
– Уж точно – не с ним.
Я усаживаюсь рядом, радуясь его молчанию. Думаю о Самураях, об их удивительном ордене и чувствую удовлетворение инженера, который только что окончил постройку моста. Чувствую, что я соединил что-то, чего я прежде никогда не соединял. Моя Утопия кажется мне существующей на самом деле, и в нее я буду верить до тех пор, пока моя спина опирается на это удивительно удобной формы металлическое кресло, покуда воробьи прыгают, чирикая, у самых моих ног. На миг я забываю, какое внимание требует ботаник; простое удовольствие от
Сердитое покашливание напоминает мне о его присутствии.
– Вы будете упорно верить, – говорю я с агрессивной разъяснительной нотой, – что если вы встретите эту даму, она будет человеком с воспоминаниями и чувствами своего земного двойника? Думаете, она поймет и пожалеет, а может быть, и полюбит вас? Ничего подобного не случится. Никогда! – Возможно, на последнем слове я звучу слишком грубо, приходится усилием воли смягчить тон. – Поверьте, здесь всё иначе, и все – не такие, как на Земле. Нельзя даже себе представить, какое различие…
Тут только я замечаю, что он не слушает меня.
– В чем дело? – спрашиваю я.
Он молчит.
– Что случилось? – повторяю я, вглядываясь в его взволнованное лицо.
Он опять молчит, но что-то в его лице поражает меня.
– Что случ… – машинально повторяю я и смотрю вниз, на реку.
По широкой аллее медленно идут мужчина и женщина. Я сейчас же догадываюсь, кто они. Женщина цепляет взгляд… впрочем, я давно уже знаю, что она прекрасна. Она белокура, у нее прекрасный открытый взгляд синих глаз. Она нежно улыбается спутнику. Одна секунда – и они проходят мимо, счастливые и прекрасные, не замечая нас, не замечая никого на свете.
– Это Мэри, – шепчет ботаник побелевшими губами. На его перекошенном от волнения лице выражается такое бешенство, что привычная слабость из черт напрочь стирается.
Только тут я осознаю, сколь малопонятны мне его чувства.
Невольный страх перед тем, что он может совершить, охватывает меня. Ботаник сидит почти недвижно, только нервная дрожь пробегает по нему. Он не спускает глаз с удаляющейся по ярко освещенной аллее парочке. Я вижу, что ее спутник – Самурай, симпатичный высокий брюнет с энергичным лицом, и никогда я еще не видел такого мужественного лица. Ее наряд также указывает на принадлежность к ордену. Внезапное чувство жалости к ботанику вдруг вспыхивает во мне. Кажется, я понимаю его чувства. Конечно, она любит этого человека!
– Не говорил ли я вам, что, по всей вероятности, она встретила здесь другого? – пробую я увещевать своего спутника. – Я хотел, чтобы вы привыкли к этой мысли, а вы с негодованием отвергли ее.
– Чепуха, – шепчет он, не глядя на меня. – Это не так. Это… этот негодяй.
Он хочет встать. Я удерживаю его.
– Не дурите! Здесь люди другие…
– Да нет же, – почти кричит он. – Этот негодяй, да, негодяй…
– Откуда вы знаете, что он негодяй?.. Тише, куда вы хотите идти?
Он встает, я тоже встаю, но я уже догадался, в чем дело, и крепко сжимаю его за руку.
– Будьте же разумны, – говорю я ему, силой повернув его спиной к парочке. – В этом мире он не негодяй, а прекрасный умный человек, Самурай. Этот мир не развратил, а возвысил его, и все, что портило его там…
Ботаник взглядом, полным ненависти, смотрит на меня. С неожиданной злобой бросает он мне в лицо обвинение:
– Это вы все устроили, – говорит он. – Вы нарочно привели их сюда, чтобы посмеяться надо мной. Вы… – голос его прерывается… – вы… нарочно…
Я стараюсь как можно быстрее объяснить ему его ошибку.
– Уверяю вас, что мне это не приходило в голову до сих пор. Каким образом мог я знать, что этот человек будет играть видную роль в этом чудном мире?
Он ничего не отвечает, но угрюмо смотрит на меня, и в его тоскливом взгляде я читаю немое и упорное решение покончить с Утопией.
– Не вспоминайте прошлого, мало ли бывает, – говорю я ему самым примирительным тоном. – Здесь все течет по-иному. Ваш двойник приезжает завтра. Подождите его. Пожалуй, вам тогда будет понятнее.
Он печально качает головой, и вдруг все его негодование и отвращение к непонятному ему с необыкновенной силой прорывается наружу. Он кричит:
– На что мне нужен этот двойник? Двойник! Здесь все по-иному? Да где же? Да это…
Своей слабой белой рукой он берет меня за плечо. Он весь дрожит.
– Боже мой! – говорит он с отчаянием. – Какой вздор вся эта выдумка, все эти мечты, все эти Утопии! Вот она… Я мог мечтать о ней… а теперь…
Меня пугает его отчаяние. Я вижу, что он способен на безумие. Я прилагаю все усилия, чтобы стать между ним и этими двумя обитателями Утопии и скрыть от них его угрожающие жесты.
– Здесь все по-иному, – настаиваю я. – Ваше волнение, право, неуместно. Тем эмоциям, которые вы испытываете, не место в нем. Это шрам – болезненный шрам вашего прошлого…
– И что мы есть, кроме шрамов? Что есть жизнь, как не шрам? Это вы – вы не понимаете! Конечно, мы покрыты шрамами, мы живем, чтобы быть шрамами, мы
И тогда, пред лицом такого горя, моя Утопия начинает колебаться…
Одну минуту еще – нет, секунду, – я ясно вижу громадный зеленый двор. Жители Утопии проходят мимо, вдали за рекой высокая арка воздушной дороги блестит на солнце. Мужчина-Самурай и эта женщина, которую ботаник любил на Земле, проходят мимо и скрываются за мраморным утопающим в цветах павильоном.
Еще секунду я вижу двух молодых людей в зеленых плащах – они сидят на мраморной скамье в прохладной тени высокой колоннады. Мимо проходит прекрасная пожилая женщина; волосы ее отливают серебром, темно-фиолетовая туника красивыми складками драпирует ее представительную фигуру; она с любопытством глядит на ботаника, размахивающего руками.
И вдруг…
§ 2
Нет ни рывка, ни звука, ни намека на материальный толчок. Мы в Лондоне и одеты по городской моде. Угрюмый рев Трафальгарской площади наполняет наши уши…
Я осознаю, что стою у железной скамьи, неудобной, грязной, с уродливым рисунком, на громадном залитом серым асфальтом четырехугольнике, а около меня ботаник с изумлением смотрит на бедную, грязную, оборванную старуху, которая протягивает ему коробку спичек:
– Боже, как она ужасна и несчастна!
Он механически берет спички, опускает монету в ее грязную руку, оборачивается ко мне.
– Я говорил вам – прошлое всесильно, – продолжает он. – Эти мечты…
Он не заканчивает. Он, видимо, раздражен и взволнован.
– С вами трудно иногда разговаривать, – говорит он. – Ваши фантазии так захватывают…
Он опять умолкает, а минуту спустя, запинаясь, продолжает:
– Ладно, не будем лучше говорить о таких вещах. Не будем говорить… о ней.
Он умолкает, но между нами висит что-то недоговоренное.
– Но… – начинаю я и останавливаюсь.
Это минутное молчание вдруг отрезвляет, и моя греза об Утопии вдруг покидает меня – стекает, точно вода с промасленной плиты. Конечно, мы пообедали в нашем клубе, вернулись из Швейцарии – не на поезде мечты, а на обычном экспрессе. Мы говорили с ним про эту даму в Люцерне, в которую он влюблен, и я, по всей вероятности, несколько по-иному, чем обычно, отнесся к его истории.
– Вы поймите, – упрямо твердит ботаник, – мы все живем прошлым. Прошлое всесильно. Оспаривать это невозможно.
– Вы правы, – говорю я, – правы. – Я повторяю это с какой-то идиотской покорностью.
– Вы всегда рассуждаете так, как будто можно окончательно отрешиться от прошлого. Неужто думаете, что возможно позабыть прошлое, перемениться и стать другим человеком? В этом убеждении – ваша слабость, уж не осудите за откровенность. Вы этого не поймете лишь потому, что вы не испытали таких страданий, как я. Ваша жизнь протекала легко, и вы – вы
Я не отвечаю. Он тоже умолк, очевидно, для того, чтобы перевести дух. Я догадываюсь, что в наших рассуждениях о его делах я, вероятно, зашел слишком далеко, и это возмутило его. Может быть, я недостаточно почтительно отнесся к его тоске.