Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 42)

Представление о Боге различно у каждого человека, поэтому таинство веры справляется в одиночестве, в беседе между Богом и человеком. Квинтэссенция веры и сама ее сущность заключается в отношении человека к Богу; было бы извращением заменять это отношением человека к человеку, и человек не может достичь Бога через посредство священнослужителя (совершенно так же, как через посредство кого бы то ни было не может любить свою жену). Но так же, как испытывающий любовь человек может обратиться к поэзии или к музыке для выражения своего чувства, так и каждый отдельный индивидуум может при желании читать священные книги и слушать духовную музыку, находя в этом выражение своей любви к Высшему. Многие Самураи будут тайным образом устраивать свою духовную жизнь так или иначе, будут молиться и читать священные книги, но в эту область их Правило не будет вмешиваться.

Очевидно, что Божество у Самураев – трансцендентное и мистическое. Так же, как в государственном деле у них имеется общая цель для поддержания порядка и прогресса, они и Богу поклоняются сообща, выражая это поклонение своими дисциплиной, самоотречением, общим трудом и усилиями – но главное побуждение ко всему этому кроется в молчаливых и длительных размышлениях. На то направлено одно из самых удивительных правил Самураев.

Оно обязывает каждого мужчину и каждую женщину, примкнувших к ордену, проводить в полном одиночестве по меньшей мере одну неделю в году. Эту неделю Самураи должны «жить вне жизни» остального человечества, в какой-либо безлюдной, дикой местности, без единой души поблизости. В это время удалившийся от мира Самурай должен остаться без книг и оружия, без ручки, бумаги и денег. Дозволяется только ковер или спальный мешок – член ордена должен спать под открытым небом, и если ему потребуется развести костер, то только при помощи трения. Перед путешествием он может изучать карты, указывающие опасности и трудности предстоящего ему пути, но брать эти карты с собой он не вправе. Они должны идти не проторенными путями или там, где есть жилые дома, а в диких и тихих местах, в областях, будто отведенных для изоляции.

Эта дисциплина, как сказал мой двойник, была изобретена для того, чтобы обеспечить определенную твердость сердца и тела членов ордена, который в противном случае мог быть открыт слишком многим робким, попросту по натуре воздержанным мужчинам и женщинам. Предлагалось много вещей – бои на мечах и испытания, граничащие с пытками, лазание по головокружительным вершинам и тому подобное, – прежде чем избрали именно такую меру.

Отчасти для того, чтобы обеспечить хорошую выучку и крепость плоти и духа, но также и чтобы отвлечь Самураев от мысли на некоторое время, от назойливых подробностей жизни, от путаных споров и мучительных трудов, от личных конфликтов и привязанностей, от уюта отапливаемой комнаты – они должны уйти и очиститься от мира.

Для этих ежегодных паломничеств отведены большие, вольготные зоны за границами благоустроенного государства. Для этого оставлены нетронутыми цивилизацией многие тысячи квадратных песчаных пустынь Африки и Азии, большая часть полярного пространства на севере и на юге, обширные гористые области и вечно покрытые льдом тундры, лесистая тайга и значительная часть водного пространства океанов, не посещаемого судами. Некоторые из этих местностей представляют большие опасности и трудности, другие просто безлюдны и одиноки. Что же касается морских путешествий, то в летнее время они иногда представляются как бы очаровательным сном. В море разрешается выходить только на беспалубной парусной лодке, на которой при безветрии можно грести. Все иные передвижения должны совершаться пешком без чьей-либо помощи и поддержки. На границах пустынь и безлюдных областей и на всех побережьях имеются специальные конторы, где Самураи прощаются с миром и людьми и куда они возвращаются по истечении срока молчания, одиночества и испытания. В течение же этого срока они должны оставаться наедине с природой, своими потребностями и своими мыслями.

– Хорошо ли это? – спросил я.

– Очень хорошо, – ответил мой двойник. – Мы, цивилизованные люди, отправляемся на лоно матери-природы, которую многие из нас совершенно позабыли бы, если бы не это правило. Мы находимся там в одиночестве и предаемся размышлению. Всего две недели тому назад я вернулся из моего ежегодного путешествия. Я отправился один морем в Тромсе и оттуда – в глубь страны, к северу; там я распростился с морем. Я преодолел несколько ледников, взбирался на высокие горы, спускался по скользким дорожкам и скитался по покрытым мхом равнинам. Я не видал человеческого лица в продолжение семи дней. Затем я повернул в сторону и направился, минуя густой сосновый лес, к Балтийскому морю. Прошло около тринадцати дней, прежде чем я очутился вновь среди людей и услыхал человеческий голос.

– А женщины тоже исполняют это правило?

– Да. Настоящие Самураи всегда это делают наравне с мужчинами. Только рождение ребенка признается достаточно уважительной причиной, чтобы отменить такое путешествие.

Я спросил его, показалось ли ему интересным паломничество и о чем он думал во время путешествия.

– Видите ли, мне всегда приходится делать некоторое усилие над собой, для того чтобы начать уход от мира. Я часто оглядываюсь назад и с грустью расстаюсь с моим домом. В первый день я готов проклинать эту нелепую затею – тащиться незнамо куда в одиночестве; часто я присаживаюсь и проверяю свои запасы, все ли взято.

– Но разве не бывает встреч с другими путешественниками?

– Два Самурая не должны выходить из одного и того же пункта отправления по одной и той же дороге, не пропустив шестичасового промежутка времени между отправлением одного и другого. Если они каким-нибудь образом сойдутся, то они должны сейчас же разойтись в разных направлениях, даже не приветствуя друг друга. Исключение делается только в случае какого-нибудь несчастья, постигающего одного из Самураев в пути. Впрочем, все ведь предусмотрено заранее.

– Расскажите мне про ваше путешествие.

– Я ужасно боялся наступления ночи. Меня пугали неудобства и скверная погода. Я свободно вздохнул только на второй день.

– Разве вам не страшно заблудиться?

– Нет. Это невозможно. Везде имеются знаки, указывающие путь; если бы их не было, то нам, конечно, пришлось бы возиться все время с картами и планами. Но, повторяю, я только на второй день своего путешествия дышу привольно, так как у меня тогда уже есть уверенность в своих собственных силах и я чувствую себя человеком.

– И тогда?

– Тогда я втягиваюсь. Я начинаю находить своеобразную прелесть во всех маленьких случайностях, которые неминуемо постигают человека при таком упрощенном способе путешествия. Мысль о моих делах и заботах, преследовавшая меня в первый день, отходит на задний план. Я не сплю помногу, и потому целыми ночами я лежал, любуясь рассыпанными по темному небу звездами… Год тому назад я отправился к Нилу и прошел по Ливанской пустыне. О, эти южные благоухающие ночи! Я со слезами восторга любовался природой. Как мал и ничтожен кажется окружавший вас доселе мирок. В эти тихие, полные величия часы начинаешь менее думать о себе, чувствуешь, что недалеко великое бесконечное, которое мы здесь называем концом, но которое, в сущности, вечно во времени и пространстве…

Он умолк.

– Вы думаете о смерти?

– Не о своей. Но когда я брожу среди снегов и безмолвия, – почти всегда я выбираю путешествие по Северу, – часто думаю о смерти мира, о том времени, когда настанет ночь планеты, когда солнце станет такое тусклое и красное, и воздух, и вода, мерзлые, будут вместе оседать на покрытых снегом тропических полях… Я часто думаю об этом и спрашиваю себя – неужели на самом деле Господь допустит исчезновение человека, разрушение построенных им городов, написанных им книг и всего созданного человеком? Неужели же всему этому суждено лежать погребенным под толстым слоем вечных снегов?

– Вы верите, что это случится?

– Нет. Но если этого не будет… Я шел, прокладывая себе путь по горным ущельям, тропинками, вьющимися по краям пропасти, и воображение мое работало над разрешением вопроса. Что будет тогда? Знаете, человек, бродящий один в горах, среди сонной природы, когда кругом все молчит, как бы затихая перед оком Творца вселенной, становится экзальтированным… Я помню, как в одну из таких ночей я встал и громко и серьезно объявил дерзко светившим звездам, что и они в конце концов не избегнут общей участи.

Мой двойник пристально взглянул на меня, как бы сомневаясь, понимаю ли я его.

– На досуге, среди пустынь и полного одиночества, человек размышляет лучше. Вы видите все происходившее с вами, мучившее и радовавшее вас совершенно в ином свете… Часами вы ходите по дикому, покрытому снегом полю или по заросшему лесу и, как ребенок, поражаетесь и радуетесь невиданной прежде былинке и всему новому, непривычному. Иногда, стоя на краю обрыва, вы вдруг вспоминаете про город с высокими каменными домами, с вымощенными, ярко освещенными улицами, вспоминаете про мир, где живут и хлопочут люди, и тогда возвращаетесь – старательно обходите обрывы и опасные места и идете по кратчайшей дороге назад. Но другие испытывают иное. Мне, например, так же тяжело вернуться в этот мир, как и покинуть его, и я с грустью вспоминаю про улицы, по которым движется людская толпа… Мне не хочется идти к ним, мне не хочется беседовать с коллегами и оппонентами. Это последнее путешествие я продлевал до крайности, пробродив по сосновым лесам сверх положенного срока шесть дней. Затем мне пришла в голову новая работа, и я отдался этой мысли и поспешно направился назад, в город. И знаете ли, какое чисто физическое чувство духовной чистоты вы ощущаете, возвращаясь в оживленный мир людей? Как будто не только мозг, но и все ваши нервы и артерии очистились, и в них влили новую кровь… Я люблю горы, люблю их крутые вершины и до самой старости буду посещать их… После я отправлюсь в небольшой ладье в Полинезию. Множество старых людей в Утопии так поступают. В прошлом году один из наших великих Самураев, убеленный сединами старец, который, несмотря на столетний возраст, строго исполнял правило одинокого путешествия, был найден умершим в лодке, вдали от земли. Счастливое выражение лица и спокойная поза мертвеца заставляли думать об уснувшем ребенке…