Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 25)

Обыкновенно он останавливается на источнике, по его понятиям, наиболее обладающем чувствами, – на женщине вообще, и в частности на той женщине, благодаря которой он много перечувствовал. Он старается склонить меня к тому же.

Положение для меня очень неблагоприятное.

Возвращение наше в ту местность Утопии, которая схожа с Люцерном на Земле, живо пробуждает в нем те меланхолические чувства, которые томили его в то время, когда мы перенеслись в Утопию. Однажды – когда мы все еще дожидались решения своей судьбы, – он вдруг заговорил на прежнюю тему. Было еще не поздно, и мы, закончив наш скромный обед, решили пройтись по берегу озера.

– Здесь была набережная, вдоль которой стояли огромные отели, – начал он. – Они отражались в воде. Как странно, право, когда подумаешь, что еще недавно они были здесь и я их видел, а теперь от них ничего не осталось… Куда-то они пропали?

– Исчезли силой простой гипотезы.

– Что?

– Они остались на своем месте. Это мы перенеслись в Утопию.

– Ах да, конечно. Я и забыл. Но все-таки, помните, вдоль набережной тянулась аллея со скамеечками, и она часто сидела на одной из них, устремив взор на озеро… Я встретился с ней на этой аллее после десятилетней разлуки. – Говоря это, он продолжал оглядываться с видом крайнего изумления, словно не веря глазам своим.

– А теперь мы здесь, – продолжал он. – Та встреча с нею и разговор представляются мне как во сне.

Он умолк и задумался. Я тоже молчал.

Секунду спустя он опять принялся за свое.

– Я сейчас же узнал ее. Она сидела в профиль ко мне… Но я не сразу заговорил с ней. Я прошел несколько раз мимо ее скамьи, стараясь успокоиться… Затем я обошел кругом и сел около нее. Она обернулась и взглянула… и передо мной сразу воскресло все, решительно все… Одну минуту я думал, что расплачусь…

Это желание расклеиться, казалось, доставило ему такое большое удовольствие, что и в прошедшем времени все еще продолжало утешать его.

– Мы заговорили сначала как обыкновенные знакомые… про погоду, чудный вид и так далее…

Он опять задумался.

– В Утопии все было бы по-иному, – продолжил я.

– Думаю, вы правы.

И он продолжал, прежде чем я сумел прервать его:

– После этого я почувствовал… Это было нечто вроде откровения… Наступила та самая минута. Мне кажется, она тоже поняла это. Вы, конечно, может быть, станете смеяться… Вы ведь не признаете сердечных откровений.

Но он ошибался. Я не смеялся, но в душе проклинал ботаника за его откровения, а себя – за то, что покорно слушаю. Всегда такие люди одержимы претензией испытывать какие-то особо высокие чувства и мысли!

– Она взглянула на меня и быстро сказала: «Я несчастлива», – продолжал ботаник. – «Я знал это с первого взгляда на вас», – ответил я ей. И тогда она откровенно рассказала мне все. И только после я почувствовал, что это значило, почему она вот так, с первого раза, заговорила со мной о себе…

Терпение мое лопнуло, и я не выдержал.

– Да поймите же, – воскликнул я, – мы в Утопии! На Земле она, может быть, и связана какими-то узами. Допускаю, что она и вы – несчастны. Но не здесь! Не в Утопии! Здесь все иное. Законы, которые существуют для таких дел, должны быть гуманны и справедливы. Все, что вы говорили там, все, что вы делали на Земле, здесь не имеет никакого значения… говорю же вам – никакого!

С минуту он молча смотрел на меня, затем бросил равнодушный взгляд на окружающий нас чудесный новый мир.

– Да, – сказал он таким тоном, каким взрослые отвечают надоедающим им детям. – Думаю, уж здесь-то все очень славно устроено.

И он опять погрузился в молчание. В этом переходе от откровенных излияний к тишине, преисполненной достоинства, было нечто весьма внушительное. Я даже поверил ненадолго в то, что на самом деле недостоин слушать и воспринимать неуловимую прелесть того, что она сказала ему, и того, что он сказал ей.

Меня оскорбляют. Я также поражен, обнаружив, что меня пренебрегают. Я задыхаюсь от возмущения. Мы идем бок о бок, но теперь глубоко отчуждены.

Я смотрю на фасад утопических общественных учреждений Люцерна – я хотел привлечь его внимание к некоторым архитектурным особенностям этих зданий – другим взглядом, и весь благородный дух вымывается из моих глаз. Как жаль, что я притащил с собой сюда этого сентиментального осла! Но так как я – фаталист, то успокоюсь тем, что, вероятно, не в моей власти было оставить его на Земле. Тем не менее, удивительно – на что он сгодится здесь? Авторам прежних утопий никогда не приходилось обременять себя подобными спутниками.

§ 2

Я заверял ботаника, что «здесь все иное», но не уточнил, какие именно отличия можно выделить. Кажется, пора столкнуться с загадочными проблемами брака и материнства…

Утопия-модерн должна быть не только здоровым и счастливым Мировым Государством, но и развиваться от хорошего к лучшему. Но Мальтус доказал[28], что государство, население которого возрастает, подчиняясь ничем не сдерживаемому инстинкту, может прогрессировать и от дурного к худшему. С точки зрения человеческого комфорта и счастья рост населения, вовсе не имеющий на пути препятствий, – величайшее зло.

Природа стремится достигнуть в лице всех животных видов численного максимума, чтобы затем, раздавив и уничтожив слабых, усовершенствовать род. Так же всегда поступало и человечество, кроме тех случаев, когда условия жизни временно облегчались благодаря расширению запаса жизненных средств, достигнутому путем изобретений или открытий.

Число умирающих от голода и физических страданий, вызванных лишениями, всегда соответствует количеству рождений, превышающих норму населения, какую страна способна прокормить. Ведь, в самом деле, ни природа не может увеличить своих естественных средств, ни человек не достиг такой степени прогресса, чтобы явилась возможность избежать массовых голодных смертей. Простое неразборчивое ограничение рождаемости – цель, практически достигаемая в догматичной китайской цивилизации умерщвлением младенцев женского пола, – включает в себя не только прекращение страданий, но и стагнацию, а второстепенное благо в виде относительного комфорта и социальной стабильности завоевывается очень большой жертвой. Прогресс существенно зависит от конкурентного отбора, и от этого нам не уйти. Но совершенно возможно, что область бесплодной борьбы, страдания, неурядицы и смерти будет настолько сокращена, что почти уйдет, причем физическая и умственная эволюция не только не приостановится, но, напротив, ускорится. Достигнуть этого можно, упреждая рождение индивидуумов, которые при неограниченном действии сил природы появляются только для того, чтобы страдать и нести страдания другим.

Метод природы, чьи зубы и когти обагрены кровью, заключается в том, чтобы мучить и убивать слабейших и наименее пригодных членов каждого вида и положения и таким образом улучшать породу. Идеалом научной цивилизации является способ, нивелирующий рождение слабых. Другого средства избежать наказания и гнева природы нет. Борьба за существование, наблюдаемая в среде животных и некультурных людей, непременно влечет за собой страдание низших индивидуумов. Эти страдания и смерть имеют целью не дать этим индивидуумам возможности явиться производителями новых поколений. В утопическом государстве можно сделать жизнь сносной для каждого живого существа, но при условии, что слабейшие будут лишены права иметь детей – это последнее условие должно непременно строго соблюдаться. Вместо того чтобы соперничать между собой в более или менее ловком спасении от смерти и страданий, мы можем соперничать на поприще права давать жизнь, а побежденным будет выдаваться какое угодно вознаграждение. Утопическое государство пытается всеми силами ограничивать зло, порождаемое наследственностью, заботясь о воспитании и вскармливании детей – и делается посредником между отцами и детьми в интересах будущих поколений. Оно все больше и больше берет на себя ответственность за общее благополучие детей, и по мере этого его право решать, каких именно детей оно будет спасать, становится все более и более оправданным.

До какого предела дойдут эти условия в Утопии-модерн?

Оставим в стороне все те глупости, обсуждаемые в определенных кругах, где людей предлагается заводить как коней[29]. Мысль Платона о разведении детей государством в свое время была чрезвычайно остра, но не стоит забывать, во-первых, чисто метафизический метод мыслителя, а во-вторых – состояние биологии как науки в то время. Для всех, кто родился после Дарвина, платоновская идея однозначно одиозна и нелепа.

При этом целая школа социологов указывает на нее как на одно из самых блестящих открытий последнего времени. Очевидно, эти «социологи» не вполне осознают: за последние пятьдесят лет понятия «вида» и «индивидуума» значительно изменились. Индивидуумы им до сих пор видятся неудачными копиями платоновских идеальных видов, чье совершенствование весьма проблематично. Индивидуализм для них не более как не стоящее особенного внимания различие между отдельными людьми, исток самомнения, и весь наплыв биологических идей прошел мимо них незамеченным.

Но для современного мыслителя индивидуальность – весьма значимый фактор жизни, а порука заинтересованному лишь поддержанием общего необходимого уровня государству выбора индивидуумов для спаривания и улучшения расы – нелепость: с тем же успехом можно установить подъемный кран на равнине, чтобы поднять повыше пики холмов. В инициативе индивидуума, стоящего выше среднего, заключается реальность будущего, коей государство, представляющее средний уровень, может служить, но которую не может контролировать. И естественный центр эмоциональной жизни, основная воля, высшее и значительное выражение индивидуальности должны лежать в выборе партнера для продолжения рода.