Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 16)
Мы идем и любуемся электрическим трамваем, представляющим совершенство красоты и удобства. Это так оригинально, так неожиданно для нас, что мы долго не замечаем, как прекрасны и замечательно продуманы все мельчайшие подробности этой машины. Так, мало-помалу, мы проникаемся здешней Идеей – и, конечно, приходим в восторг. Как удачно эти вагоны подходят к местности, полгода занесенной снегом. Какое уместное изобретение для очистки снега, для остановки вагонов, какие вместительные изящные сиденья. Мы не можем удержаться от одобрительного перешептывания. Вероятно, впоследствии мы встретимся еще со студентами, изучающими в художественных классах металлургию и электротехнику, серьезно обдумывающими рисунок сигнального аппарата, удобство и устойчивость железного моста… Вероятно, так же, как и на Земле, они будут горячо спорить и критиковать друг друга. Впрочем, что же собственно критикуют более всего на Земле? Главным образом, я думаю, что покрой и фасоны платья, особенное внимание уделяя галстуку!
Умолкаю, иначе, того и гляди, невольно ударюсь в весьма непатриотичные сравнения Всемирной Утопии-модерн с нашей родной планетой.
Глава четвертая
Зов природы
§ 1
В настоящую минуту мы различаем очертания совершенно такого же, как и на Земле, Чертова моста, все еще служащего пешеходам и замыкающего собой ущелье. По старой памяти мы сворачиваем с дороги и спускаемся по остаткам прежней крутой тропинки для мулов. Это впервые заставило нас подумать о том, что и Утопия должна иметь свою историю. Миновав ущелье, мы видим Ройсс – и убеждаемся, что, несмотря на то, что река освещает, отапливает и поддерживает вентиляцию в нескольких тысячах домов, построенных в долине, что ее энергией пользуются многочисленные трамваи, проносящиеся ежеминутно над нашими головами по выступу, это все та же красавица-река, падающая чудным хрустальным каскадом с огромных высот. Мы добираемся до скалистой тропинки, совершенно дикой, и, спускаясь, разговариваем о том, как хорошо и удобно можно было бы жить в благоустроенном мире; но в душе мы несколько смущены воспоминанием об отпечатках больших пальцев, оставленных в книге для приезжих.
– Помните долину Церматта? – спрашивает меня мой спутник. – Помните, на Земле она затянута скверно пахнущим смогом?
– Люди делают это аргументом в пользу того, чтобы препятствовать изменениям, вместо того, чтобы помогать им двигаться вперед! – негодующе заметил я.
В эту минуту в нашу беседу встрял один довольно-таки бесцеремонный тип. Подойдя к нам, он что-то затараторил – резким, но не лишенным определенной соразмерности тенором.
Этот человек, по-видимому, любил поговорить и быструю речь дополнял выразительной жестикуляцией. Ему мы сразу (довольно, впрочем, безрезультатно) попытались объяснить, кто мы такие, но поток его речей не иссякал. Лицо у него было красноватое, скуластое, светлые волосы беспорядочно сбились на лоб. Одет он был в кожаную пару, а поверх этого на плечи был наброшен широкий шерстяной плащ полинялого малинового цвета. Крупные, красивой формы стопы его были обуты в кожаные сандалии на босу ногу и от холодного утреннего воздуха сильно покраснели. Он, к слову, был единственным из виденных нами утопистов, кто не жаловал закрытую обувь.
Этот человек еще издали помахал нам палкой, на которую опирался, и затем мы пошли все вместе.
– Путешественники, я полагаю? Как и я, недолюбливаете трамваи? – спросил он у нас. – И с чего это, право, люди соглашаются запихивать себя в ящик, точно вещмешок? Я вот не понимаю, зачем в таком случае Бог дал нам ноги и глаза. – Он указал на рельсы, огибающие ущелье. Поезда с головокружительной быстротой неслись над нами, скрывались на секунду в аркаде, вылетали оттуда, одолевали высокий кряж и исчезали вдали. – Нет, не понимаю, – повторил он, проводив поезд глазами.
Казалось, само Провидение послало его к нам, так как до его появления мы обсуждали, как нам прояснить свое исключительное положение в Утопии до тех пор, пока еще не все наши деньги истрачены. Переглянувшись с ботаником, я понял, что на мою долю выпадает жребий начать на эту тему разговор. Я постарался сделать все, что в моих силах, но наш спутник скоро прервал мои первые довольно сбивчивые объяснения. Он, оказывается, все понимал и так.
– Из другого мира, значит, из далеких глубин космоса, – проговорил он. – Невероятно, как вы мне нравитесь. Такая риторика в моем вкусе, я бы и сам такое про себя сказал. И вы находите этот мир странным, так? Ну точно мой случай! Мы духовные братья! Так будем же сочувствовать друг другу. Я изумлен, решительно изумлен всем, что вижу в этом странном мире, с первого и до нынешнего мгновения, и таким вот, изумленным, мне, похоже, предстоит и умереть. Говорите, вас просто выбросило из воздуха на вершину горы? Ха, вам, я смотрю, еще повезло. Я появился при куда более катастрофических обстоятельствах – народился в семейке, где у кого ни возьми – сплошь скверный характер!
– Но тогда, получается… – хотел было поспорить я.
– Получается, что необыкновенный такт и совершенно нечеловеческое терпение – вот что задержало меня здесь!
Мы воздерживаемся на какое-то время от попытки объяснить нашу замечательную сущность, а в остальное время этот колоритный и исключительный утопист берет разговор полностью под свой контроль…
§ 2
Он оказался довольно приятным человеком, пусть и склонным к самолюбованию. Нам едва удавалось ввернуть слово в его цветистую речь – а говорил он о многих вещах, производя необычайно странное впечатление именно здесь, в этом мире разума и порядка. Касаясь в разговоре иных проблем, он отзывался о них так, что казался прямо-таки неразвитым. Увидав электрический трамвай, пересекавший долину, он не сдержал язвительной усмешки. Домам и шале в долине тоже перепало.
– В них нет ничего изящного, – говорил он. – Они только портят вид своими вычурными крышами и шпилями.
– Но взгляните, – протестовал я, – как они оживляют пейзаж. Они очень милы и, по-моему, удачно распланированы.
– А что мы знаем о тех красотах, которые заменили эти коробки? Как не стыдно нам, людям, уродовать лик матери-Земли. Эти разноцветные пятна похожи на сыпь от бактериоза – и болезнетворным началом как раз-таки и являемся мы!
– Так можно отозваться о любых проявлениях жизни, – скептически заметил ботаник.
– Вовсе нет. Жизнь –
– Но у вас-то, у самого – есть дом? – поинтересовался я.
Он тактично проигнорировал мой вопрос, продолжая восхвалять красоты девственной нетронутой природы. Гордым жестом он ежеминутно откидывал назад свои длинные светлые волосы тевтонского поэта – и, будучи всецело поглощен собственной особой, все внимание сосредоточивал на себе, и до конца нашей прогулки он держался особняком, нанизывая на самое себя все темы разговора, какие только есть под солнцем, тем иллюстрируя великолепие своей скромной персоны и сетуя попутно на глупость, неестественность и отсутствие логики у сограждан. У него были твердые взгляды на крайнюю простоту всего, что люди в своей бестолковости смешали. Он заработал значительное, как мы поняли, состояние, изготавливая пластинки для музыкальных автоматов – или каких-то местных музыкальных инструментов по типу механического пианино, – и все имеющееся свободное время тратил на проповедование в городах и весях необходимости «возвращения к природным истокам, простым решениям и простой еде». Занимался он этим исключительно искренне, по чистейшему зову сердца, и в нас видел таких же непризнанных гениев доброты. Мне же показалось, что этот тип одержим настоящей манией читать лекции – встретив нас, он не пожелал упустить удобный случай. Он сообщил нам, что читал лекции по озвученным вопросам в Италии, а теперь идет через Альпы в Саксонию.
– Никогда не упускаю случая кого-нибудь просветить, – рассказывал он, донельзя собой довольный. – Обратите внимание на мой костюм, к слову. Он – идеал естественной одежды, сшит на простую нить из самых простых материалов. Специальный заказ, обошелся в немалую сумму… Мир настолько испорчен, что утратил последнюю естественность, и теперь за нее надо платить! – Сказав это, он погладил себя по волосам. – Если даже и сыщешь что-нибудь естественное, приходится отмывать это от современных условностей – как золото от песка!
– А я-то думал, что всякая одежда является отступлением от естественного состояния, – заметил я.
– Ничуть! – воскликнул он. – Ничуть! Вы забываете природное тщеславие человека. – С его стороны праведный гнев вызывали наши «копыта» (так он называл сапоги) и «оболванки» (шляпы). – Не забывайте, что человек – истинный царь зверей. Ему положена необузданная грива! – При этом он энергично потряс головой.
Впоследствии, когда мы завтракали, он в ожидании заказанных им «естественных» яств еще более разговорился.