Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 82)
– Себе забери.
– Да у нас патефона нету.
– Ну кому-нибудь еще отдай.
– А я хочу вам, тебе, – тише произнес Лёвка, глядя исподлобья на Анну.
– Нам не надо.
– Чего это вдруг? Да ты посмотри, тут же вермёген! Богачество! Мьюзик. Хёрен! Слушать! Слушать и слушать. Ты же любишь. Или уже разлюбила? «„Окрасился месяц багрянцем“, муз. и сл. народные, Л. Русланова». И еще: «„Газовая косынка“, цыганск. романс, сл. и муз. Ленского, Вадим Козин, гитары…» А! Ха-ха. Прям для нас: «„За чашкой чая“, танго. Оркестр под управлением Людвига Рюта». Давай свою музыкальную машинку, ну?
– Лёва, – устало произнесла Анна, – мы замучились в больнице, извини.
Лёвка внимательно смотрел на нее. Глаза его и впрямь были выразительны, как на рисунках Билибина. Желваки играли на скулах.
– Та-а-к… – протянул он, доставая следующую пластинку. – «Вальс из ф-ма „Моя любовь“, муз. И. Дунаевского Орк. ВРК под упр. Засл. деят. иск. И. О. Дунаевского». Хм. А Исаак этот, он же того… жид. Так что эту пластинку лучше… – И Лёвка вдруг с хрустом преломил пластинку.
Мама вздрогнула, испуганно взглянула.
– Немцы неспроста их не любят, – говорил глухо Лёвка. – Они шашни свои жидовские разводят, чтобы опутать всех своими книжками, своими рисунками, своей музычкой. – Он встал. – И я тебе, Аня, тоже советую держаться от них подальше, понимаешь? Теть Пелагия, – обратился он к маме. – Я не шучу. У меня уже Гахович интересовался вашим происхождением. Не вашим, а ее. – Он кивнул на Аню.
Даже в неверном свете от свечи было заметно, как Пелагия побледнела.
– То есть… как это? Что это значит? – спросила она.
– А вот то и значит, – веско ответил Лёвка, подходя к вешалке и снимая свою телогрейку.
– Но мы… я… – залепетала мама.
– Про вас и речи нету, – сказал Лёвка.
– Но Анна… Анна моя дочь. И дочь своего отца. Священника.
– Так и что?
– Священник… православной… церкви не может быть… евреем, – тяжело дыша, ответила мама.
Лёвка отмахнулся.
– Да бросьте вы. У нас все возможно. Но, правда, я это и сказал Гаховичу, мол, какое там? Священник же, батюшка. А он спросил, мол, так зачем она якшается с жидами?
Пелагия взглянула на дочь. Та молчала.
– Ну Лёва, это же семья Тамары, им требуется помощь. Старики больные…
– Теть Пелагия, я что? Я только вам передаю разговор. И под страшным секретом. Просто мне жалко будет, если они вас зацепят. Поволокут Аньку в жандармерию… начнут там…
– Лёва? – с дрожью в голосе произнесла мама, привставая.
– …допрашивать скопом! – выпалил Лёвка и снял шляпу с вешалки, взмахнул ею и надел. – Вы думайте тут, а я пошел.
И он взялся за ручку двери, распахнул дверь и вышел. Пластинки так и остались на этажерке. А на столе валялись осколки разломленной пластинки.
Пелагия бессильно опустилась на стул. Аня все молчала.
– О преблаженне святителю Спиридоне, – забормотала мама, осеняя себя крестным знамением. – Умоли благосердие… благосердие Человеколюбца… Человеколюбца…
42
Вокруг села были установлены охранные пункты с бетонными дотами, к ним приходилось каждый день возить еду в бричке, запряженной немецким битюгом, и тут-то проявили себя партизаны: поставили мину в колее, и всю бричку разворотило, битюгу вырвало заднюю ногу, бидоны со щами и кашей разметало, забрызгав кашей и капустой с мясом все кусты и деревья вокруг. Погиб охранник, другой умер по дороге в больницу, а вот возница остался жив, взрывной волной его выбросило через битюга, его в беспамятстве принесли в больницу, Ланг отсутствовал, и первую помощь оказывали фельдшер Станислав Маркелыч с Анной. Они обрабатывали неглубокие раны на плечах, спине и ногах, перевязывали этого рыжего возницу, и вдруг он пришел в себя – и запел. Фельдшер с медсестрой остолбенели. В операционную уже вбегал длинный, с высоким лбом и глубоко посаженными светлыми глазами, Корнелиус Ланг. Он сверлил взглядом возницу. А тот пел что-то на немецком языке. Ланг мгновенье пребывал в замешательстве, потом шагнул к вознице, громко спросил его:
– Verrückt bist?!
Тот взглянул на него широко раскрытыми зелеными глазами и спросил:
– Gehackter Kohl mit Senfvinaigrette?
– Beruhigen Sie sich oder Sie verletzen sich selbst, – ответил Ланг и, обернувшись к фельдшеру, спросил, была ли сделана противошоковая блокада, как поняла Анна.
Станислав Маркелыч ответил, что новокаина больше нету. Ланг тут же велел приготовить противошоковый раствор. Фельдшер перевел Анне:
– Водный раствор спирта, глюкозы и брома!
Она уже делала его и быстро все приготовила и потом медленно ввела раствор шприцем. Возница еще что-то бормотал, потом успокоился. Ланг был зол, из глубин его глаз пыхали серые молнии.
– Barbaren!
Варвары, поняла Анна.
– Partisanen!
Партизаны…
– Das ist nicht fair! – продолжал Ланг, сцепляя руки и хрустя костяшками пальцев.
Фельдшер помалкивал. А потом ворчал:
– Нечестная, говорит, война такая партизанская, варварство.
– А влезть в мирную страну, все пожечь, разворотить, это честно? – тихо спрашивала Анна.
– В ту первую войну и впрямь не было такого, – бормотал фельдшер. – Мирное население не лезло… И дрались военные с военными.
– И не победили, – сказала Анна. – А Наполеона побили, потому как и мирное население участвовало.
– Правду сказать, – молвил негромко фельдшер сквозь прокуренные желтоватые свои усы, – и далёко немец в тот раз не вклинился… Но все ж таки есть в этом смысл: воюют только солдаты, а не бабы и деды с мальцами. Это как на ристалище: бились рыцари… А теперь они устроят…
Немцы обозлились. На улицах покрикивали на всех, чуть что – передергивали затворы и стреляли в воздух или даже над головами. Правда, комендант быстро это запретил, чтобы не вносить сумятицу и неясность. По списку, представленному Машуком, взяли две семьи коммунистов и работников райкома. Село замерло в ожидании казни. Но скоро команда полицаев и немцев, отправившаяся в лес, вернулась с двумя избитыми мужиками и пареньком. Это были партизаны, как говорили. Теперь уже всех касплянцев согнали смотреть на казнь. Гахович произнес речь.
– Жители села Каспля! Свободный мир, который нам помогает строить великая Германия, под угрозой. Мы с вами должны это понять. Нашему делу хотят помешать. Кто? Вот они! – И он указал на стоявших в стороне под охраной полицаев троих с заплывшими от ударов глазами. – Это обыкновенные бандиты. Они подрывают мосты, жгут хлеб, стреляют из-за угла, рядясь в мирных граждан и тем самым заставляя нас подозревать в любом из вас бандита. Они действуют в полном соответствии с требованием Сталина оставлять выжженную землю, если приходится отступать. Но разве виноваты вы, что армия жидов и большевиков не может защитить нивы и дома и трусливо пасует перед мощью немецкого оружия?
Ветер гнал по небу рваные осенние облака, каркали вороны, взлаивали собаки. Народ молча внимал смуглому высокому статному учителю Гаховичу в начищенных сапогах, темном добротном укороченном пальто, препоясанном портупеей с кобурой.
– Так почему же жид и большевик хотят вас лишить хлеба, вашей скотины, пастбищ? Виноват жид и большевик, а страдаете – вы, крестьяне этой земли. То, что жид и большевик не успел, убегая перед немецким солдатом, порушить и пожечь, они велели порушить и пожечь своим бандитам. И вот они здесь. Спросите их, а как же мы, как же нам здесь жить на выжженной земле?
– А что они сожгли? – вдруг раздался из толпы крик.
Гахович вытянул шею, высматривая крикнувшего. То же и полицаи.
– Они сжигают вашу мирную жизнь своими преступными действиями! – крикнул Гахович.
Комендант в шинели с темным воротником и двумя рядами блестящих пуговиц, в высокой фуражке, препоясанный портупеей с кобурой, нетерпеливо взмахнул рукой в перчатке, и Гахович осекся. Комендант что-то сказал. И обер-лейтенант отдал команду полицаям.
– Давай, пошли! – крикнули троим обреченным.
И они направились к виселице. Поперечина одним концом покоилась на развилке старого вяза, а другим – между двух столбов, скрещенных в виде буквы Х. К балке были привязаны три петли. Под ними стояли три пустые железные бочки. Два немецких бодрых солдата схватились за веревки и повисли на них, раскачиваясь. Потом один из них повисел и на третьей петле и соскочил на землю. Оба улыбались. Веревки были крепкими.
Аня закрыла глаза. Последнее, что она успела заметить, это было светлое лицо с расписными глазами Лёвки Смарокова. Она не хотела идти сюда, но полицаи, пришедшие к ним в дом, были неумолимы и говорили, что сам Гахович приказал проследить, чтобы Исачкины были на мероприятии. Это было странно, вот эти их реплики… Хотя и остальных касплян сюда согнали почти всех. Даже стариков Морозовичей вынудили приплестись.
И вмиг все абсолютно стихло, покашливанье, шмыганье, дыхание – толпа онемела… И что-то случилось. Будто ржавый колокол трижды ударил, и какой-то хруст раздался в воздухе. И словно в небе что-то надломилось.
…Послышался всеобщий вздох.
Кто-то тихо захныкал.
Какая-то баба сказала: «Ох, боженьки…»
Народ задвигался, зачавкал осенней грязью под ногами. И как будто все закачалось, – толпа, и небо, и крона вяза. И Анна почувствовала тошноту, сгорбилась, повернулась, не открывая глаз.