Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 34)
Но уже другому… он уступил, посторонился тогда ночью перед Дёмкой. Да, Сенька снова почувствовал тот страх при взгляде на преобразившегося Дёмку… Демьяна Гаврилыча… Было, было в бывшем батраке что-то от тех волкодлаков, про которых рассказывала им Марта Берёста.
Марта Берёста…
И ведь совсем же недавно то было, сидели они втроем, он, Анька и Ильюха Жемчужный, на взгорке в Горбунах да слушали. На лодке плавали туда, как будто в другую страну какую. Сказки Марты все преображали. Она травница была, в хате все увешано пучками сухих цветов, стебельками, кореньями. И запах-то там был такой чудной, лесной и полевой, луговой. Баба Марта не боялась одна ходить в лесу. Хотя вокруг озера лесов и не было уже. Ни возле села Каспли. Старинное село, за столько веков лес извели, земли распахали. Евграф говорил, что летописный лес Оковский до самых стен Смоленска доходил и Касплю захватывал, по Каспле шла его южная граница. А где он теперь? Отступил тот лес Оковский. И Марта за ним ходила к северу от Горбунов. Она знала этот лес. Но называла его по-другому – Волгинский, потому что простирался он от самой Волги на двести верст с гаком. Марта на целый день уходила, за несколько верст от Горбунов, любила бродить, собирать травы, грибы, ягоды и, как сказала о ней Устинья, – свои крынички, сказки-из-родничков. Были у нее и крынички про волкодлаков…
Внезапно Сеньке и вся его жизнь здесь – уже и прошлая ведь, ушедшая или уходящая, – на хуторе представилась такой крыничкой. Прыжки на дерюге с Ильюхой Жемчужным, пастьба в ночном над рекой, ловля раков в Жереспее, рассказы об отце, погибшем в войне с немцем с рогами и железным хоботом, пускающим отраву, верхом на саранче величиной с лошадь, у которой зубы как у льва, по бокам – железные крылья, а хвост как у крысы и на конце стрекало. И драки с касплянскими, набеги на сады, расконопаченная лодка Протаса, и много еще чего, всяких проказ. И школа, книжка загадочного Лилиенталя – снова немца! Уроки Евграфа, великое плавание к Вержавску, так обидно и страшно закончившееся. И наконец, свадьба, женитьба этого самого Евграфа на его матери, Фофочке, ансамбль с бородатым синеглазым Фейгелем в черной шляпе и с арфой, нашествие
«И я его увижу под крылом моего самолета, этот Вержавск», – вдруг твердо сказал себе Сенька.
И никто не сможет ему помешать, ни Дюрга, ни Дёмка, ни Тимашук, ни сельсовет, ни далекая, хотя и близкая, коммунистическая партия, ни тем более комсомол, – а в комсомол он завтра же подаст заявку, вот так.
– Не-е, Сенька, сейчас не время, – сказал ему на это друг Илья.
И Анька грустно кивнула. Она-то и рада была тоже в комсомол вступить, но и ей отец рекомендовал не спешить. И она об этом сказала Сеньке.
– Ну, – тут же откликнулся Илья, – ты-то дочь служителя культа, хоть и расстриги.
– Он учитель! – вспыхнув, заявила Анька.
– А слушаешь его, как будто на проповеди, – заметил Сенька.
– А ты что, был на проповеди? – спросила она.
– А как же, в детстве дед Дюрга нас в церкву гонял, как поросят или гусят.
– Гонял. Возил, небось, на тарантасе.
– Какая разница.
– Нет, Сенечка, Илья прав, не ходи, – отсоветовала Анька. – А то сейчас только и судачат про вас, про Дюргу, про то, как Алёна «Боже, царя» затянула.
– Вот дура старая! – воскликнул Сенька, ударив по коленке.
Помолчав, он вдруг хохотнул.
– А про Хаврона Сладкоголосого не говорят?
– Чего? Что он с чернильницей был у вас ночью на описи? – спросил Илья.
– Не, про его
– Какую?
Сенька смотрел на Аньку, взвешивая, рассказать или нет, но уже сообразил, что она и не таких баек наслушалась, хоть и Поповна, а деревенский все ж таки житель. И все рассказал. Илья засмеялся, за ним и Анька, хотя и несколько смущенно. Все же было у нее другое воспитание, как ни крути. Почему и тянуло Сеньку с Ильюхой к ней. Незнаемое всегда вызывает любопытство. Отца сюда направили из Смоленска. Она там родилась и некоторое время даже успела пожить и считалась у них горожанкой. Одно слово – Поповна. Старая кличка все ж таки отпала, а Поповна – осталась.
– Только ты Роману Марковичу ни-ни, – попросил Сенька. – Осерчает. Он же его так нарек.
– Буду молчать, как схимник, – ответила она.
– Это что за гусь?
– Схимник? Монах, когда он дал обет, ну обещание не спать, или не есть, или молчать.
– Не есть? Совсем?
– Ну только пить воду и принимать хлебушек.
– А вот большевики такими схимниками и стали! – вдруг выпалил Сенька. – Таким был Евграф.
– Почему это был?! – тут же вскинулся Илья, поправляя круглые очки.
– И ничего ему не надо, ни есть, ни пить, – продолжал в запале Сенька, – ни быков, ни коров, ни пудов этих ржи. Только установить справедливость.
– И доплыть до Вержавска, – добавил Илья.
– А давайте мы сами доплывем? – вдруг предложила Анька, откидывая назад свою темную косу.
Ребята на нее посмотрели с удивлением.
– Как это… сами? – отчужденно спросил Илья и облизнул полные губы.
– Да вот так и поплывем. Лодка есть. Хоть твоя, Илья, хоть моего папы.
– А… как же без Адмирала? – спросил Илья и посмотрел на Сеньку.
– Мне все равно, – ответил тот беспечно, мотая ногой.
Сидели они на дощатом помосте в школьном саду. На селе брехали собаки. В школе слышны были детские голоса.
Илья воззрился на Сеньку как на доисторическое животное, ткнул указательным пальцем в середину очков. Анька тоже глядела на него с удивлением.
Сенька спрыгнул с помоста, пошел, отрясая штаны, обернулся и крикнул, раскинув руки:
– Я туда полечу!
– Как Отто Лилиенталь? – подхватил Илья.
С этими словами он вскочил на помост, стащил мигом синюю рубаху, распахнул ее позади на манер крыльев, разбежался и тоже прыгнул под Анькин смех.
– А как же мы? – воскликнула Анька, соскакивая на землю, оправляя юбку.
– И вас возьму, – пообещал Сенька.
– На воздушный шар, в корзину, как северян «Таинственного острова»?
– Их было пятеро, – поправил ее Сенька, читавший эту книгу два раза: первый раз – вырывая ее из рук Варьки, а второй уже спокойно.
– Ну в негра никто краситься не будет же, – ответила Анька, тараща глаза, сверкая белками. – Инженер Сайрус не про нашу честь. Остаются трое: репортер, моряк и юнец Герберт.
– Ильюха – репортер, – тут же заявил Сенька.
– Нет, а кто же жемчужниц искал? Речная, а значит, и морская душа. Он моряк Пенкроф, – возразила Анька.
– Ты, что ли, репортер? – с насмешкой спросил Сенька.
– Она горожанка и книг перечитала больше тебя, – поддержал ее кандидатуру Илья. – Так что остается тебе только роль юнца Герберта.
– Нет! – крикнул Сенька. – Вы забыли про еще одного героя!
– Какого?
И вместо ответа Сенька залаял. Все захохотали.
– Точно, с ними на воздушном шаре удрал и пес Топ! – вспомнил Илья.
– Топ, ко мне! – крикнула Анька. – Ко мне! – повторила она и топнула ногой.
И Сенька подбежал к ней и ткнулся лицом в бок, потом нечаянно в грудь. Анька оборвала смех, вспыхнув.
– Э-э, – подал голос Илья, – фу! Фу, скотина! Нельзя! – заорал Илья.
19
Дело о контрреволюционной ячейке на хуторе Дюрги продолжалось. К Тимашуку на допрос ходили Семен с Дарьей, Мазутные, доставили даже бабу Алёну на пролетке. Была вызвана и Фофочка, а потом и Евграф. Фофочка вернулась полностью растерянная. С ее лица долго не сходили красные пятна. Сеньке с Варькой она ничего не рассказывала, хотя те и теребили ее, но мама отвечала, что Тимашук взял с нее подпись, чтоб она молчала о вопросах и ответах в кабинете. Евграф пришел хмурый. И сказал только одно:
– Дотянулся-таки. Щупалец.
Были привезены на допрос и дед Дюрга с Устиньей. После допроса пили чай в халупе Евграфа. Назад-то их никто не собирался отвозить. Дед Дюрга сильно сдал, стал как-то легче, меньше. Если и напоминал еще чем-то волка, то только бровями… Сенька усмехнулся. Как будто у волка есть брови. А Устинья и так-то была мала. А сейчас уже превратилась просто в щепочку. Или щепотку седых волос, морщин и вздохов. Да вечных мелких крестных знамений, которые больше всего и раздражали. Крестятся, крестятся, а что толку! Молитвы какие-то щебечут, как куры глупые. И раз за разом одно и то же: нет никому никакой пощады и защиты ни от Марии, матери этого Христоса, ни от самого ее сына, ни от отца там какого-то, ни от ангелов, ни от святых, ни от кого. Что за дурацкое баранье упорство!