Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 21)
Одно только имя осталось здесь – Косьма Цветочник.
Хотя нет, и платки. Его лазоревый с солнцами лежал на плечах Фофочки в день свадьбы.
13
Не хотели устраивать большую настоящую свадьбу, но
Вкруг хутора все было желтым-желтое от цветущих одуванчиков, будто специально природа расстаралась к такому дню. И солнце неспешно шло по чистому небу еще одним горячим одуванчиком. В распаханных полях ходили грачи и аисты, вдруг вернувшиеся после долгой отлучки на старый серебристый тополь. Не было их лет уже семь. Перестали селиться после того, как в грозу молния сшибла макушку тополю. И вдруг вернулись и быстро восстановили старое, почти совсем исчезнувшее гнездо. Дед Дюрга, глядя из-под тяжелой ладони на серебристый тополь с обломанной верхушкой и змеистым черным следом по стволу, уходящим к земле, удовлетворенно хмыкал, а может, даже и напевал, он это мог, если бывало очень хорошее настроение, хотя поющий дед Дюрга явление исключительное, как радуга или гроза зимой, по замечанию еще бабы Марты, знавшей его. Но находил и на него такой стих, как и тогда, на зимней дороге в день своего святого Георгия Победоносца, пастуха волков. А бабе Устинье почему-то возвращение аистов не пришлось по душе. Она поджимала губы, качала головой и тревожно посматривала на то гнездо, нахлобученное татарской шапкой на серебряный тополь. Тополь ей татарином и казался, а в распахнутый кафтан и видна была его черная горелая душа. Так она и сказывала о том Фофочке. Фофочка с улыбкой об этом говорила сыну и дочке.
– Когда уже научный взгляд покончит с этой отсталостью! – в досаде отозвался сын. – Люди в небе уже летают полсотни лет.
– А что же ты ее не просвещаешь, – ехидно подначила Варька.
Сеня взглянул на нее.
– Дай время, – пообещал он.
– Ой, какое еще тебя время нужно?
Сеня цыкнул:
– Такое. Закончить училище.
– И чего?
– Того. Прилечу и сяду в поле, бабку в кабину и все ей покажу.
– Что?
– Что в небе нету никакого боженьки, нет ангелов. Ни Николы. Ни Егория. Никого, кроме птиц и нас, летчиков. Как говорится, лучше раз увидеть. Она и увидит.
– Ага, отозвалась Варька. – Только очки для нее с комода взять не забудь.
– А тебя не возьму, – тут же отрезал Сеня.
– Она и так ученая, – заметила Фофочка, любуясь востроглазой щекастой дочерью с косичками.
– Ученая-крученая! Язык слишком крученый – как бы дырку в баке не просверлил, – сказал Сеня.
– Да я и не полечу. Знаем мы эти еропланы да на войлочных-то крыл-лях!
Сеня замахнулся.
– Только ударь! Советскую женщину! – запальчиво крикнула Варька.
И Фофочка, нахмурившаяся было и готовая остеречь сына, рассмеялась. Скоро смеялся и Сеня.
К хутору Дюрги подтягивался народ. Шли с подарками – кто платок завернутый нес, кто какие-то украсы вроде стеклянных разноцветных бус, лент, пудры; Терентий Лелюхин, однозубый пастух из Язвищ, на удивление всем, тащил изрядный подарок: зеркало величиной с небольшую дверь, оно и было в деревянном обрамлении, с резными украшениями, лоснящимися богато, что сразу и навело всех на воспоминание о погромах помещичьих усадеб; кто-то нес просто кусок холстины, посуду в коробе, небось, сплетенном Мартой Берёстой из Горбунов; а то и хороший шмат сала да зеленую четверть, сиречь бутыль в одну четвертую ведра, или три литра и семьсот граммов, с самогонкой, конечно. Шли нарядившиеся, мужики в белых косоворотках, кто и в городском пиджаке, в надраенных сапогах, в кепках, старые в картузах; бабы и молодки в разноцветных платьях, платках, туфлях и сандалиях. У всех уже были загорелые лица, руки. И белки глаз да зубы так и сверкали. Разумеется, у кого зубы еще были.
Но был еще один подарок. О нем знали только Семен, сын Дюрги, да его жена Дарья.
…Но вот по дороге запылил экипаж.
Так и гаркнул кто-то:
– Экипаж!
И все обернулись, пытливо всматриваясь, кто там едет из села? Уже узнали серого Антона в яблоках, с заплетенными в светлую гриву лентами. Но в двуколке-то сидели трое. Трое? Трое. Как поместились…
И когда экипаж подъехал и дед Дюрга звучно сказал «Тпру!», все увидели, что кроме Устиньи там сидит и священник в черном одеянии, большой шапке. Мальчишки и спорили уже давно об этой шапке, мол, поповская, а другие возражали: не-е, коробка какая-то.
Семен Жарковский заиграл желваками, достал свою трубку из березового капа, кисет, начал набивать трубку махоркой, покосился на вышедшую Фофочку и на Евграфа, показавшегося за ней.
– Ну, дед… – пробормотал Сергуня, меньшой его внук.
Все растерялись. Ведь говорили же Дюрге…
Поп, придерживая бороду и заодно крест на цепи, спускался на землю, осматривался, кивал кому-то и уже осенял крестным знамением и людей, и дом, и поле, и яблони, и несколько ульев, конюшню, и желтые одуванчики, и воробьев на траве, клевавших просыпанные какие-то крошки.
– Вон, отче Евдоким, наши молодыя, – сказал дед Дюрга, указывая на Фофочку в светлом платье и темных туфлях и с небесным платком на плечах и помолодевшего Евграфа в пиджаке, стоявших на высоком крыльце.
Отец Евдоким огладил бороду и кивнул молодым. Фофочка резко оглянулась на Евграфа, безмолвно вопрошая, что делать-то? Тот тоже молчал, смотрел, ветерок шевелил его вихры. Потом он повернулся и ушел в избу. Фофочка жалко улыбнулась прибывшим и тоже удалилась.
– Ну все, баста, – проговорил Сеня мрачно. – Жди теперь
– Не нака-а-ркивай, – гнусаво протянула Варька.
– А вон ишшо едут! – крикнул кто-то.
И все снова обернулись к дороге, идущей от Каспли. И правда, там пылил очередной экипаж.
И когда уже экипаж подъезжал к хутору, кто-то узнал:
– Амсанбль! Фейгель!
И это и был подарок Семена с Дарьей.
Захарий Фейгель с братьями Колькой и Федькой Кулюкиными.
Народ оживился. Взгляды всех сразу устремились к тощей длинной фигуре в черном лапсердаке и черной фетровой шляпе и в белоснежной рубашке с каким-то
– Фейгель с жабой!
Скорее всего, выкрик достиг тонкого слуха бородача, но он оставался все так же спокоен и мрачен, как будто не на свадьбу прибыл, а на похороны. Братья Кулюкины оба были в клетчатых пиджаках, в новеньких кепках, темно-синих штанах, заправленных в сапоги. Из-под кепок у них вились рыжие кольца волос. И носы у них были одинаково конопатые. Лениво оглядывая собравшихся, они доставали коробки с папиросами и закуривали. Впрочем, Фейгель не курил. Он разговаривал с подошедшим к нему Семеном. У Фейгеля были чистые прозрачные синие глаза.
Еще некоторое время все топтались во дворе, кто курил, кто лузгал семечки. Наконец Дарья, жена Семена, вся запыхавшаяся, красная, в зеленой пышной юбке, в коричневой кофточке, но и в фартуке, вышла и пригласила всех к столу. Ей напомнили о фартуке. Она, еще сильнее зардевшись, стащила его, не удержавшись, утерла запаренное лицо. Народ дружно, но степенно направился к высокому добротному крыльцу.
– Как в Зимнем дворце! – заметил кто-то.
Послышался смех.
– Ай, Терентий Петрович, это ты гавóришь?
– Ну а чё? Я самый.
– Ты же дальше Поречья носу не казал!
– Известно, не казал.
– Где же тый Зимний видал?
– На открытке.
– Это когда усадьбу Кшиштофа пустошили в Пожарах? – тут же помогли ему вспомнить подробности, намекая и на его свадебный подарок.
– То дело не знаемо нами, мы в пастухах и в день и в ночь, а по чужим усадьбам не шастаем.
– Откуда же у тебя
– Досталося по наследству. От предков.
– Так у тебя польские предки?.. А по фотокарточке твоей не скажешь.
– Пошто польские-то? – не понял Терентий.
– Ну, видать, Кшиштофу какая родня.
Пастух Терентий Лелюхин только цыкнул своим единственным зубом.