Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 14)

«Батюшка Егорий, Егорий, батька храбрый, Спаси нашу скотинку, Всю животинку, В поле и за полем, В лесу и за лесом. Волку, медведю, Всякому зверю — Пень да колода, На раменье дорога».

Дед смолк, высморкался, откашлялся.

– Так это… Егорья осеннего день! – выкрикнула Зойка.

– Да, Зоя Семеновна! – торжественно подтвердил дед. – На, получай. – И он достал из кошелки сахарного петушка.

Так Сеня и понял, что сегодня день Егория, святого деда Георгия, сиречь Егория, покровителя волков и скота. Вот снова: и волков, и скота. Две версии, две истории. Таков и дед Дюрга. Он всегда в этот день ездил на службу в Казанскую. И детей брал, когда они не учились, а в селе покупал им конфет или вот таких петушков. Но теперь-то дети у Семена живут и уж с месяц с ним и не знаются? Кому дед снова накупил?

– А вам там шкрабы эти не сказывали про Егорья? – спрашивал дед, дыша винцом и стараясь, чтобы голос звучал добродушно.

– Не-а! – воскликнул Сережка. – А мне, дед, чырей Маркелыч выдернул.

Дед оглянулся на него.

– А-а-а… – И вынул еще петушка. – Получай и ты.

Сережка разлыбился, схватил петушка.

– Больно было?

– Не-а! – выкрикнул радостно Сережка и сунул в рот петушка.

Девочки на него и Зойку косились.

– Понятно, понятно… – проговорил дед. – Так, говорю, вам там шкрабы другие песни навязывают? Про новых радетелей и защитников небесных: Крал Мракс да Фриц тот Хенгельс, а? Ну, ну… И как вы их окликаете?

Дети помалкивали, переглядываясь с улыбками.

– С тобою одна нам дорога-а-а, – пропел дед снова. – Как ты, мы по тюрьмам сгнием… Так? И эта еще: Белая армия, черный барон… Красная Армия всех сильней… Тра-та-та.

И тут вдруг Сеня дерзко напел:

Белая армия, черный барон Снова готовят нам царский трон, Но от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!

Дед дернул вожжи, крикнул: «Но! Пошел!» Дети приглушенно смеялись, зыркали друг на друга.

А дед Дюрга запустил руку в свою кошелку, вынул нового петушка и, не оборачиваясь, протянул назад:

– Держи, Арсений, сын Андреев! Хучь песня мне твоя и поперек сердца.

Сеня подумал, подумал и ответил:

– Ты сперва Маринке, Варьке дай да Лариске.

– Ишь, мушшина! – воскликнул дед и вручил петушков девочкам, а потом и Сене.

– А какие не поперек? – дерзко спрашивал Сеня.

А на последнюю да на пятерку, Найму я тройку лошадей, Дам я кучеру на водку: Поезжай, брат, поскорей! —

пропел он дурашливо, и все засмеялись.

– Нет, зачем… – проговорил дед Дюрга. – В нашенское время и другие были. Не про водку. А вот про Егорья того же. Его теперь день. И песни про него.

Дед Дюрга помолчал и вдруг запел высоко и сильно, хотя и надтреснутым гласом:

Напустил Господь царища Демианища, Безбожнаго пса бусурманища. Победил злодей Ерусалим-город: Сечет, и рубит, и огнем палит…

Тут дед закашлялся от морозного воздуха, перевел дыхание, сбил с усов сосульки и продолжил упрямо:

Царя Фёдора в полон бе-е-рет, В полон бе-е-рет, в столб закладывает. Полонил злодей три отроца, Три отроца и три дочери, А четвертаго чуднаго отроца, Святаго Егория Храбраго…

И дед Дюрга задрал голову к мглистому свинцовому небу и, стащив рукавицу и шапку, перекрестился и продолжил несгибаемо:

Святаго Егория Храбраго Возил в свою землю Жидовскую. Он и стал пытать, крепко спрашивать, Вынимал злодей саблю острую, Хотел губить их главы…

Замолчал. Снова скрипели полозья, топал Антон в яблоках, выдувая ноздрями две трубы теплого конского духа.

– И чего было-то, деда? – спросила Зойка.

Дед встряхнулся.

– Да мучил он его по-всякому. Восемь казней учинил тот царь римской. Пилами его пилили, так зубья загнулись. Стали его немецкими топорами рубить. Лезвия поломалися. Тогда в котел посадили, дрова зажгли. А он посреди чада, бульканья воды и смолы и треска песни поет херувимские. Они его в погреб, вырыли саженей на сорок и туды. Сверху засыпали песками. Но тут подымался сильной ветер, взрыл те пески, взломал дубовое перекрытие и ослобонил Егория хороброго, переместил в Ерусалим, а там в церкви единой уцелевшей его матушка предстоит с молитвою, матушка София Премудрая.