Герберт Уэллс – Чудеса магии (страница 35)

На следующий день утром, как только я встал, первой моей заботой было пойти заглянуть в зеркало, которое накануне так странно отказывалось дать мое отражение. Оно послушно предъявило мой образ в своей зеленоватой глубине. Произведя этот опыт, я вернулся к обычному распорядку дня и только попросил синьору Верану приобрести для меня маленькое ручное зеркало, которое она и принесла мне после завтрака. После ее ухода я продолжал читать и мечтать подле камина, изредка бросая взор на магическую дверь. Каждый раз я себя там видел. Постепенно стало смеркаться, и настал час, когда я зажигал свечи. Я не спеша занялся этим. Таким-то образом я обошел весь зал и затем вернулся к «двери». Ее зеркальная поверхность отражала пустой зал.

Три вечера подряд я повторял опыт. В продолжение дня большое зеркало принимало мой образ, но по вечерам отвергало его. Однако, ручное зеркальце, купленное мне синьорой Вераной, вело себя иначе. Оно никогда не отказывалось отражать меня. Итак, причиной явления не был обман зрения. Но от этого оно становилось еще более странным. Почему именно, как только наставал вечер и загорались свечи, стеклянное панно ложной двери повторяло каждую подробность из окружавших меня вещей и лишь мне одному в этом отказывало? Почему такое исключение из физического закона, исключение, которое не могло иметь иной причины, кроме некоей таинственной воли, остававшейся для меня непостижимой?

Лишь на четвертый вечер я начал понимать, что собственно происходит. В этот четвертый вечер к явлению, которое я в точности описал, присоединилось другое, еще более странное. Как и в предшествующие вечера, я, зажегши свечи, сел в кресле у камина. Я оставался так некоторое время, зажав голову руками, как вдруг нечто в роде инстинктивного любопытства известило меня, что сейчас случится что-то интересное. Что именно, я не мог себе сказать, но у меня явилось отчетливое предчувствие, столь отчетливое, что взор мой устремился на зеркальную дверь в уверенности, что там-то и произойдет предчувствуемая мною неожиданность.

Я не ошибся: в глубине лепного зала в отражении выступал облик, пока еще неясный и туманный, но только не мой, ибо он двигался, в то время как я стоял на месте. Эта человеческая фигура замещала мой отсутствующий образ; я это понял еще лучше, когда она начала проясняться. Постепенно образ стал настолько отчетливым, что я мог различить человека, представшего мне. На нем были длинный плащ и короткие штаны, а на голове поверх парика треуголка, но лица еще не было видно. Его словно заволакивало облако, в то время как все остальное, сероватого оттенка, обрисовывалось с достаточной четкостью. Человек стоял в позе некоторой нерешительности. Он похож был на путешественника, возвратившегося домой после долгого отсутствия. Внезапно он сделал движение, поднеся руку к лицу. Тогда я увидел, что то, что казалось мне раньше облачком, было одной из карнавальных масок, какие в старину употребляли венецианцы; но еще прежде, чем он снял ее, я угадал, кто был мой ночной посетитель. Не должен ли я был и в самом деле поджидать его появления, возвещенного столькими знаками? С первого же вечера по моем прибытии в Венецию, когда я сидел «под китайцем» у Флориана, слушая рассказы Прентинальи, — не бродил ли он уже вокруг меня? Не он ли захотел, чтоб я поселился в его собственном дворце? Не он ли сам открыл мне свое имя? Не меня ли избрал он среди всех других, чтобы явить мне свое существование? Все это я так глубоко ощутил в тот день, что уже не испытал никакого удивления. Не было ли справедливо ему вновь вступить в обладание прекрасным лепным залом? Мне оставалось лишь низко поклониться ему и сказать: «Привет нам, Винченте Альтиненго, привет вам! Добро пожаловать в ваш собственный дом!» Теперь, когда он снял маску и лицо его стало ясно видным, не могло уже оставаться никакого сомнения. Винченте Альтиненго был очень похож на оба свои изображения — в бюсте и на портрете. Передо мной стоял поистине Винченте Альтиненго, в глубине зеркала, где его образ вытеснил мой. Это он стучал ногами по мозаичному полу с крапинками перламутра, он, лишенный красок, невесомый, почти еще нематериальный; и его присутствие казалось таким и простым и естественным, что я и не старался понять его смысл и таинственную цель.

Винченте Альтиненго появлялся в зеркале высокой двери не каждый вечер в одинаковом виде. Он всякий раз дожидался часа, когда я зажигал свечи, но представал предо мною не всегда в табаро, с треуголкой на голове и с лицом под маской, как в первый раз. Иногда он сидел, опершись локтем о стол; иной раз стоял у окна и как будто смотрел на улицу. Довольно часто случалось ему прохаживаться вдоль и поперек зала с видом человека, погруженного в размышления. Это разнообразие положений было не единственным новым явлением. Происходило еще другое изменение, которое сказывалось с каждым днем все сильнее. Именно, мало-помалу стала меняться степень плотности образа. Вначале, как я сказал, тень Винченте Альтиненго казалась чем-то нематериальным, невесомым, и притом была бесцветной, туманно-сероватого оттенка; но вскоре мне начало представляться, что она приобретает вес и становится более вещественной. В то же время она стала окрашиваться в цвета все более реальные, пока еще очень бледные, но уже заметно различавшиеся между собой. Винченте Альтиненго, по мере того, как происходило это изменение, все менее и менее начинал походить на призрак. По истечении некоторого времени я уже мог различать оттенки тонов его одежды и характер материи. Лицо и руки понемногу становились как у живого.

Я с интересом следил за этим. С любопытством и вниманием, ставшими уже привычными, я рассматривал своего ночного приятеля. Я наблюдал, как он прохаживается в глубине высокого зеркала. Он жил в своем одиночестве, как и я в моем; мы пребывали лицом к лицу, и лишь тонкая пластинка стекла разделяла два мира нашего обоюдного одиночества.

Такое положение вещей продолжалось некоторое время. Меж тем, появления Винченте Альтиненго, в начале весьма краткие, становились все более продолжительными. Часто, при своих первых приходах, призрак с некоторым трудом принимал обличье и, достигши предела возможной для себя ясности, он рассеивался постепенно, тускнея прежде, чем исчезнуть. Теперь он гораздо быстрее приобретал облик реальности и сохранял его до той самой минуты, когда начинали гаснуть свечи.

Хотя я и быстро освоился с моим своеобразным посетителем, все же предо мной вставал один вопрос. Замечал ли Винченте Альтиненго мое существование? Мог ли он меня видеть так же, как я видел его? До сих пор ни один признак не позволял мне предположить подобное, но настала минута, когда стало возможным полагать иначе. В тот вечер Альтиненго прохаживался, заложив руки за спину; вся его фигура в тот вечер была видна особенно отчетливо. Внезапно он остановился, резко повернулся в мою сторону, сделал жест удивления и затем продолжал прогулку; но заметно стало, что он озабочен. Ясно было, что Альтиненго что-то смутило, и что, быть может, причиной его смущения был я.

Мысль эта не покидала меня и в следующие вечера, так как беспокойство Альтиненго усиливалось. Оно проявлялось в его взволнованном виде, во взглядах, бросаемых им в том направлении, где я находился, в некоторых его жестах и позах. Альтиненго следил за мной, то открыто, то исподтишка. Иногда он внезапно вставал с кресла, в которое только что уселся, несколько раз обходил комнату кругом, потом застывал на месте, насторожив зрение и слух. Не раз видел я, как он протирал глаза, точно человек, старающийся избавиться от обмана зрения. Но настал вечер, когда последние мои сомнения должны были рассеяться, и вот в силу каких обстоятельств.

В этот вечер Альтиненго довольно уже долго прогуливался по залу, как вдруг я увидел, что он направляется к одной из дверей. По его жестам я понял, что к нему вошел посетитель, и, хотя сам этот посетитель оставался для меня невидимым, мне стали ясны цель визита и предмет разговора. Речь шла несомненно обо мне. Альтиненго рассказывал о необыкновенных явлениях, которые ему приходилось наблюдать. Он отвергал возражения своего собеседника. Тот, по-видимому, пытался внушить ему, что все это — игра воображения, но Альтиненго качал головою, как человек, не желающий слушать никаких доводов. Альтиненго и я существовали друг для друга!

Следствием этой уверенности с моей стороны явилось сильнейшее желание войти в сношения с существом столь близким и одновременно столь далеким от меня, и мне казалось, что и Альтиненго хочет того же. Надо ли было удивляться взаимности наших чувств? Не свел ли таинственный случай нас вместе, меня, парижанина наших дней, и его, венецианца былых времен? Не было ли в этом некоего предназначения судьбы? Не оказались ли мы оба во власти таинственного стечения обстоятельств, пожелавших, чтоб этот старый заброшенный палаццо стал местом нашей встречи? Странное приключение, которое я, хоть и не был ничем к нему подготовлен, принял без всякого удивления… Да и почему бы мне было не принять его, раз оно пришло ко мне так просто, так естественно? Оно не было результатом вызывания духов или какого-нибудь колдовства. Несколько мелких, разрозненных фактов незаметно привели меня к нему. Зачем мне было от него уклоняться, раз оно само шло мне навстречу? И, наконец, разве для меня, гостя Винченте Альтиненго, не было долгом простой вежливости протянуть руку его тени?