Герберт Уэллс – Чудеса магии (страница 29)

Потребовалась целая неделя, чтобы сделать пригодным для жизни мое новое обиталище. Первой моей заботой было произвести в нем полную и обстоятельную чистку. Этим занялась синьора Верана с помощью двух старух-соседок, которые старательно обтерли стены и вымыли мозаичный пол, не жалея воды. Пока обе работницы трудились над этим, я разыскал для своего уголка во дворце необходимую мебель. Благодаря адресам, которые Прентиналья, уезжая, мне оставил, мне удалось достать на прокат очень чистую железную кровать с новым матрацом и туалет, снабженный всеми принадлежностями. Я купил необходимое белье. Что же касается мебели, то мне претила мысль обезобразить свое фантастическое жилище модными предметами дурного вкуса, и я решил обратиться к почтенному Лоренцо Зотарелли.

Зотарелли — венецианский антикварий. Его рекомендовали мне когда-то мои друзья С., которые были им довольны, — и мне не пришлось раскаяться. Правда, не все то, что продает Зотарелли, действительно старинные вещи, но, если он в этом прямо и не сознается, то все же, предлагая предметы сомнительные, улыбается тонко, но достаточно выразительно, чтобы при некотором навыке можно было догадаться о подделке. Если покупатель не понимает предостережения и упорствует в желании купить, Зотарелли не позволяет себе возражать ему. Нельзя с него требовать слишком многого. В каждом ремесле — своя мораль, и она есть и у Зотарелли. Поделом невежественным любителям и самонадеянным знатокам! Таким образом, Зотарелли по своему честен, а кроме того, он вообще — человек превосходный, поистине любезный и услужливый.

У него была в Спадарии, за площадью Сан-Марко, небольшая лавочка, заваленная в беспорядке стеклянными изделиями, фаянсом, кружевами, изящными безделушками; но около Санта Мария Формоза был другой его магазин, где находились более крупные предметы. Много раз приходилось мне прибегать к услугам Зотарелли, ибо, хотя я и не коллекционер, я не мог отказать себе в удовольствии, когда бывал в Венеции, приобретать кое-какие предметы венецианской старины. Было поэтому вполне естественно, что я обратился в данных обстоятельствах к нему; именно я хотел купить у него нужные предметы старинной мебели с тем, чтобы при моем отъезде он взял их обратно у меня.

Когда я вошел в лавку на Спадарии, Зотарелли распаковывал стеклянный венецианский сюрту-детабль, состоявший из ваз, статуэток, балюстрад, колонн и портиков, и превращавший стол, на котором его расставят, в маленький, хрупкий, очаровательный сад. Углубившись в свою сложную работу, он не заметил, как я вошел, и я мог на свободе понаблюдать его, чего мне раньше никогда не приходилось делать, так как мое внимание обыкновенно привлекали более сами вещи, чем продавец. Зотарелли показался мне маленьким толстым человечком с большой головой и проворными руками. Я продолжал удивляться его ловкости, как вдруг он заметил меня, что заставило его испустить радостное восклицание. За этим последовала деловая беседа, в которой я непринужденно изложил ему свои намерения относительно палаццо Альтиненго. То, что я там поселяюсь, как будто слегка удивило его, так как он посмотрел на меня со странным выражением. При имени Прентинальи у него промелькнула гримаса, которую я уловил, объяснив ее себе какими-нибудь неладами. К этой гримасе Зотарелли не присоединил никаких комментариев и предложил мне немедленно пройти с ним в его магазин на Санта Мария Формоза.

Когда я выбрал мебель, показавшуюся мне наиболее подходящей, он сказал:

— Итак, все это я должен отправить в палаццо Альтиненго аи Кармини, к синьоре Веране.

Значит, он знал синьору Верану? Вот случай получить сведения об этой особе! Кто она такая? Можно ли на нее положиться? Как это произошло, что она получила право отдавать в наем один из этажей этого полуразрушенного дворца?

На мои вопросы Зотарелли, обычно охотно болтавший, отвечал уклончиво и сдержанно, как человек, который предпочитает молчать. Синьора Верана — дама из хорошей семьи, она перенесла много несчастий. Он и знал ее, и не знал. Она на долгое время уезжала из Венеции. Это, вероятно, весьма почтенная дама, но он затрудняется что-либо о ней сказать. Разве знаешь людей! И лицо Зотарелли приняло выражение, которое появлялось, когда заходила речь о предметах сомнительных. Мое любопытство было задето. К чему эти недомолвки! И, так как я был настойчив в вопросах, он, наконец, сказал с некоторой резкостью:

— Я больше ничего не знаю. Черт возьми, расспросите синьора Прентиналью, который направил вас туда, в этот палаццо Альтиненго. Да, вот, я вспомнил еще: эта Верана была, кажется, одно время экономкой у лорда Сперлинга, в Каза дельи Спирити. Потом она оставила это место. Поговаривали, что она хотела открыть семейный пансион во дворце Альтиненго, но дом этот расположен неважно и к тому же требует слишком большого ремонта. И кроме того… кроме того… Нам ничего больше не потребуется?

Очевидно, мое решение поселиться в этом уединенном и ветхом дворце, вдали от оживленных кварталов Венеции, от площади Сан-Марко и Спадарии, удивляло милейшего Зотарелли. Он не позволил себе ничего прямо высказать, но было заметно, что он не одобряет моего проекта. Он с грустью представлял себе, как его мебель увозят в далекий mezzanino на Фондамента Фоскарини. Тем не менее он обещал мне отправить ее туда завтра же, причем я обратил внимание на то, что, обычно такой услужливый, он не предложил сопровождать ее лично и помочь мне ее там расставить. У Зотарелли было против Прентинальи, синьоры Вераны и палаццо Альтиненго предубеждение, которого я не мог себе объяснить. Душа венецианца сложна и загадочна, и я хорошо знал, что ничего больше не добьюсь от моего милого антиквария.

Мне оставалось еще выполнить несколько дел перед тем, как итти обедать. Я хотел купить для старух, которые привели в порядок мое жилище, две шали, какие продаются в лавочках на Риальто. Я было направился в ту сторону, как вдруг почувствовал себя усталым. У меня закружилась голова, мне показалось, что я могу упасть. В это мгновение я находился перед церковью Санта Мария Формоза. По rio скользила пустая гондола. Я сделал знак гондольеру. Он пристал к ступенькам спуска. Бродивший поблизости rampino[22] подбежал, чтоб удержать гондолу своим крюком. Откинувшись на подушки, я пришел в себя, но этот случай показал мне, что силы мои еще не восстановились. Предостережение, полученное мною в вечер приезда, должно бы было сделать меня более благоразумным. Я думал, что, проехавшись по лагуне, я оправлюсь. Нет ничего лучше этого для напряженных нервов.

Такая прогулка всегда была для меня самым приятным из венецианских наслаждений. Лишь для этой цели я и пользовался гондолой, к которой в других случаях не прибегал, обычно предпочитая бродить пешком. Но сейчас я чувствовал себя совершенно неспособным итти по улицам. Мое болезненное состояние, конечно, от этого ухудшилось бы, между тем как теперь, когда я протянулся на подушках под размеренное покачиванье легкой лодки, оно начало уже проходить. Гондола, которую я нанял, оказалась превосходной. Она была premiata[23], как зовутся те гондолы, barcaroi[24] которых получили приз на состязании. Мой barcaroi был стройный и ловкий парень высокого роста, опытный гребец, как я заметил по первому удару весла. Мы быстро пробежали расстояние, отделяющее Санта Мария Формоза от Фондамента Нуове, где rio деи Мерканти переходит в лагуну, рисуя в небе и на воде мощную и благородную арку своего прекрасного мраморного моста.

Я очень люблю въезжать в лагуну по этому rio под мостом Мендиканти… Тотчас же вслед за ним расстилаются спокойные воды, гладкие, гармонично переходящие от одного оттенка к другому. Нигде широкое морское зеркало, окружающее Венецию, не кажется таким единым и тихим. Прилив мало ощущается в этой части лагуны, которая зовется Мертвой Лагуной и, словно для того, чтобы лучше оправдать свое имя, омывает остров Мертвых, красный Сан-Микеле с пурпурными зубчатыми стенами, похожий на замки, какие мы видим во сне. Она же, эта лагуна с дремлющими водами, окружает своим вечным молчанием и другие острова, которые, вместе с Сан-Микеле, в соседстве с островом Венеции, составляют ее северный архипелаг: Мурано, где кипит стекло в громадных печах; Бурано, где ловкие пальцы кружевниц плетут знаменитые арабески венецианского воображения; Торчелло и Мазорбо, где обитает лихорадка Сан Франческо ин-Дезерто, отражающего свои францисканские кипарисы в несравненном одиночестве вод. Все это в целом дышит исключительной меланхолией, хотя по временам лагуна расцвечивается необычайной игрой света. Мне случалось наблюдать там изумительные переливы красок, но обычно господствует впечатление печали без горечи, уныния без сожалений, одиночества без тоски, — так полны эти места спокойствия, однообразия и безмолвия.

В этот день, — отмечу это, — все мне казалось очень меланхоличным. Туман, чрезвычайно тонкий, колыхался между небом и водой. Он окутывал Сан-Микеле влажным и воздушным покрывалом и делал Мурано похожим на призрачный остров. Это не был день, когда стоило бы отправиться в дальнюю прогулку, чтобы вкусить в открытой лагуне то особенное чувство, которое приходит и туманные сумерки, подобные этим, — чувство полного отчуждения от жизни. Кроме того, было уже довольно поздно, и я велел гондольеру лишь обогнуть город и вернуться на Канареджо. Он немедленно сделал, как я сказал. Гондола продолжала мягко скользить под равномерные всплески весла. Я слушал их, полузакрыв глаза; я слушал с успокоенным вниманием шаги человека на кормовом коврике, различные шорохи воды и дерева. Это отвлекало меня от той неопределенной грусти, какую я ощутил снова, от беспричинной тоски, у которой так много общего со страхом. И однако же не было никакого повода для этого нелепого чувства. Тем не менее, по мере того, как мы скользили по недвижной воде, моя внутренняя тревога возрастала. Напрасно пытался я забыться, сосредоточивая мысль на определенных предметах, на мебели, выбранной у Зотарелли, на некоторых деталях орнамента в палаццо Альтиненго, даже на меню предстоящего обеда. Несмотря на все это, томительное ощущение, доходившее до боли, давило меня. Это было так мучительно, что я уже решил заговорить с гондольером, надеясь разогнать душившую меня тоску, и быстро повернулся к нему. Без сомнения, он принял этот жест за вопрос, где мы находимся, потому что, указав на четырехугольное строение, возвышавшееся среди тумана на крайней точке выступа Венеции в лагуну, он крикнул мне, склоняясь над веслом: