Герберт Осбери – Тиканье часов (страница 5)
Отодвигая старинные часы в сторону, он услышал, как что-то ударилось о внутреннюю стенку нижнего отделения. Он остановился и прислушался, снова передвинув часы. Звук был такой, как будто маятник ударился о корпус, но он сомневался, что это могло быть так, поскольку маятники обычно сконструированы и подвешены таким образом, что они не соприкасаются со стенками, даже если часы передвинуть, если, конечно, с ними не обращаются очень грубо. Он снова толкнул часы и снова услышал стук. Поэтому он открыл дверь нижнего отделения одной из отмычек, которые достал из кармана, и только тогда увидел, что же такое билось о стенки.
С маятника на коротком прочном шнуре свисал револьвер 45-го калибра с глушителем на стволе. Без сомнения, именно из этого оружия был убит Уолтон. Одна камера барабана, как смог убедиться инспектор, осторожно наклонив ствол, была пуста. В ней ещё ощущался запах сгоревшего пороха. Очевидно, что убийца, застрелив Уолтона, открыл дверцу часов, подвесил револьвер на шнуре к маятнику, а затем закрыл и запер дверцу. У него мог быть ключ, или он мог воспользоваться отмычкой, подобной той, что использовал инспектор Конрой. Это не имело особого значения.
— Он был умным человеком, — пробормотал инспектор. — Он знал, что большое оружие трудно спрятать на себе.
И всё же убийца допустил ошибку. Он использовал шнур, который был намного длиннее, чем следовало. Из-за этого револьвер висел слишком низко; это давало оружию такой ход, что при перемещении часов ничто не мешало ему ударяться о стенки. Однако он, вероятно, рассудил, что часы не будут передвигаться в течение значительного времени; конечно, этого не произошло бы, если бы инспектор не был одержим манией тщательного осмотра. Тем не менее, большая ошибка мужчины или женщины, убивших Уолтона, заключалась в том, что они использовали слишком длинную верёвку; если бы она была короче, револьвер не стукнулся в стенку и, вероятно, не был бы обнаружен.
Инспектор посыпал оружие порошком, а затем рассмотрел его через увеличительное стекло. Порошок должен был сделать отпечатки пальцев, если таковые имелись, более чёткими. Но их не было. Возможно, убийца обращался с револьвером в резиновых перчатках. На стволе и обрезиненной рукоятке были пятна, но отпечатков пальцев, достаточно чётких, чтобы представлять какую-либо ценность, не было. Инспектор Конрой убрал увеличительное стекло обратно в карман и потянулся за шнурком. Затем он остановился. Он долго стоял, глядя на оружие. Затем он улыбнулся и, наконец, закрыл дверцу, запер её и вернул часы в исходное положение.
Револьвер остался в нижнем отделении, подвешенный к маятнику.
3. История падчерицы
Хелен Уолтон была дочерью венгерского пианиста и американки колониального происхождения. От одного родителя она унаследовала музыкальный талант, достаточный для того, чтобы продвинуться по пути к артистическому величию, от другого — осторожность, почти пуританскую, которая мешала ей прямо смотреть на жизнь. Она могла бы стать великой певицей, но ненавидела тяжёлую работу и не хотела её выполнять, поэтому довольствовалась мимолётной славой на концертной сцене вместо того, чтобы стремиться к постоянной славе в оперной карьере. И всё же бывали моменты, когда кровь её отца брала верх, когда она боролась со своими привычками и яростно бралась за работу. Но такие периоды были сравнительно редки — обычно она плыла по течению жизни, редко имея чёткое представление о том, чего она хочет.
Её отец умер, когда ей было двенадцать лет. Два года спустя её мать, которая привезла её в Нью-Йорк учиться музыке, познакомилась с Уолтоном и вышла за него замуж. Её мать умерла через четыре года, так что с тех пор Хелен Уолтон в большей или меньшей степени находилась под влиянием своего отчима. Но она так и не смогла принять его образ жизни или кодекс поведения. С самого начала он вызывал у неё отвращение. Ясным детским взором она видела, что этот человек нехорош. Она ушла из его дома и обзавелась собственным, когда он начал делать ей робкие предложения о замужестве. Она редко бывала в доме Уолтона, но у неё была там своя комната, и иногда она возвращалась туда в память о своей матери. Она не хотела полностью прерывать общение с Уолтоном.
Она была очень красива. Инспектор Конрой привык к тому, что в делах об убийствах участвуют красивые женщины; ему казалось, что он никогда не слышал и не читал об убийствах, в которых так или иначе не была бы замешана одна из них. И читатели газет, конечно, знают, что каждая женщина, так или иначе связанная с преступностью — восхитительная красавица, если, конечно, они верят тому, что читают. Некоторые, возможно, верят. Но когда инспектор Конрой вошёл в палату больницы Рузвельта, где лежала Хелен Уолтон, он сразу понял, что это самая поразительная женщина, которую он когда-либо видел. Трудно было описать, как она была прекрасна, лежащая, рассыпав чёрные волосы по плечам и пронзая взглядом блестящих глаз, царивший в палате полумрак. Можно было бы записать на бумаге, что она весила 125 фунтов, что у неё была идеальная фигура, что её волосы и глаза были черны как полночь, а цвет лица — неуловимого оттенка старой слоновой кости; но было что-то ещё, то, что делает одну женщину великой актрисой, в то время как другая, при равной подготовке и технике, не обладает ею и ничего не стоит, когда её красота увядает. Иногда это называют индивидуальностью, хотя с тех пор, как появилось кино, стали использовать и другие термины.
Красота девушки сразу же заставила инспектора снять шляпу-котелок с головы и вынуть сигару изо рта. Он полностью изменил свой план действий. Он намеревался напугать её, пригрозить арестом и вынудить рассказать всё, что она знала об убийстве своего отчима. Но он сразу понял, что она не из тех женщин, на которых может произвести впечатление сам факт того, что он детектив; более того, он вообще не думал, что сможет произвести на неё впечатление. Он внезапно пожалел об этом, потому что, хотя он, вероятно, был таким же хорошим детективом, как и любой другой человек, не сошедший со страниц художественной литературы, он был таким же впечатлительным, как и любой другой человек. Он начал задаваться вопросом, действительно ли ему было необходимо носить шляпу-котелок и ботинки с широкими носами.
Мисс Уолтон подняла на него свои блестящие глаза и улыбнулась.
— Я чувствую себя намного лучше, — сказала она. — И готова рассказать вам всё, что знаю.
— Спасибо, — ответил инспектор. — Мне жаль, что приходится напоминать вам об убийстве мистера Уолтона, но я должен знать, что произошло.
— Вы уже поймали убийцу?
— Пока нет, — вздохнул инспектор, — но надеемся сделать это в ближайшее время. Мы нашли определённые улики.
Он понизил голос, как будто у него был какой-то великий секрет, который он не хотел раскрывать, и внимательно наблюдал за ней, чтобы увидеть эффект. Никакого. Она, конечно, была заинтересована; она так и сказала, но в её словах не было того виноватого содрогания, с которым, как известно всем, кто хоть немного читал соответствующую литературу, преступник встречает сообщение о том, что найдена важная улика.
— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам, — сказала девушка. Она печально улыбнулась и ощупала свою голову. — Вы знаете, со мной тоже не очень хорошо обошлись.
— Но вы же не сильно пострадали?
— О, нет. Просто была оглушена, сказал врач. К счастью, у меня даже череп не повреждён.
Инспектор Конрой придвинул стул к кровати девушки и сел. Он постарался сесть так, чтобы наблюдать за игрой эмоций на её лице, но чтобы она видела его лишь смутно.
— Пожалуйста, мисс Уолтон, — попросил он, — расскажите мне, что произошло.
Девушка рассказала ему то, что он уже знал: что она приехала в Нью-Йорк из Филадельфии и что МакДоннелл встретил её у поезда.
— Я собиралась отправиться к себе домой, — сказала она, — но обнаружила, что потеряла ключи, поэтому решила посетить дом отчима.
— У вас был ключ от его дома?
— Был, — ответила она, — но я потеряла его вместе с остальными.
— Тогда как вы попали внутрь?
— Я позвонила в колокольчик и разбудила Ли Синга. Он впустил меня, и я сразу же прошла в свою комнату.
— Значит, Ли Синг в это время не спал?
— Да. Полагаю, что да. Он почти сразу же подошёл к двери.
— В котором часу это было?
— Где-то между двумя и тремя часами. Думаю, ближе к трём, потому что мой поезд опоздал.
— Понимаю. Мистер Уолтон в это время был дома?
— Нет. Я слышала, как он вошёл некоторое время спустя, вскоре после того, как мистер МакДоннелл ушёл.
— Ли Синг впустил его?
— Не знаю.
— Ли Синг был один, когда вы вошли?
— Полагаю, да, по крайней мере, он подошёл к двери один.
— У него когда-нибудь бывают гости?
— Я думаю, его навещают другие китайцы; он принимает их на кухне или в своей комнате.
— Вы слышали что-нибудь после того, как пришёл мистер Уолтон?
— Нет. Вскоре после ухода МакДоннелла я легла спать. Думаю, я почти заснула, когда он пришёл; я смутно помню, что услышала, как открылась дверь, а затем кто-то прошёл по лестнице.
— Ваша комната на втором этаже?
— Да.
— Значит, вы не видели своего отчима?
— Нет, пока я… я…
— Понятно, — перебил инспектор Конрой. — А теперь расскажите мне, что произошло утром.