Герберт Джордж Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 14)

Вместе с частным владением и открытой возможностью участия в различных деловых операциях в Утопии, конечно же, будут существовать товарищества или ассоциации, при посредничестве различных контрактов владеющие общей собственностью (в виде арендуемой сельскохозяйственной либо иной земли или выстроенных общими средствами домов, фабрик и заводов). В случае, если явится желающий провести подобные предприятия за свой счет, этому лицу будут предоставлены все права и привилегии, разрешенные товариществу. С деловой точки зрения он один и будет считаться полноправным товариществом, невзирая на единоличное участие, и его единственной акцией будут распоряжаться после его смерти, как любыми другими акциями… Вот, собственно, и все о втором виде собственности. И эти два вида собственности, вероятно, исчерпывают блага, которыми может обладать утопист.

Тенденция современной мысли выступать всецело против частной собственности на землю, природные объекты или продукты закрепится в Утопии-модерн на государственном уровне. При условии сохранения свободного передвижения земля будет сдаваться в аренду компаниям или частным лицам, но – ввиду неизвестных потребностей будущего – никогда на более длительный срок, чем, скажем, на пятьдесят лет.

Имущественная зависимость детей и родителей, мужей и жен, насколько могу судить, в современном мире рассматривается более квалифицированно, чем прежде, но о том, как этот вопрос решен в Утопии, я лучше расскажу позднее – когда мы будем рассматривать вопрос о браке в Утопии. Пока что достаточно отметить, что усиливающийся контроль общества над благополучием и воспитанием ребенка, как и растущая тенденция ограничивать и облагать налогом наследство, являются дополнительными аспектами общего замысла – рассматривать благополучие и судьбу будущих поколений уже не как заботу родителей и альтруистичных личностей, а как преобладающий вопрос государственной мудрости, а также долг и здравый смысл мирового сообщества в целом.

§ 6

Решив раз и навсегда, что существующая в природе механическая сила создана для служения человеку, и приняв финансовую систему Утопии, основанную на электрической энергии, мы тем самым создаем контраст между современной и классическими Утопиями. За исключениями незначительного применения водяной силы для мельниц и ветряной для плавания на парусах – применения, в сущности, столь незначительного, что классический мир не был даже в состоянии обойтись без рабства, – и столь же незначительного задействования быков при обработке земли и лошадей для перевозки, вся необходимая для жизни государства энергия добывалась путем мускульного труда рабочих, буквально двигавших Землю своими руками. Беспрерывный физический труд являлся условием существования. Лишь с открытием каменного угля и железа ситуация переменилась. Сейчас, если бы кто-то взялся выразить в единицах энергии сумму рабсилы, производимой в Англии и Соединенных Штатах, оказалось бы, что большая часть ее добыта не путем физического напряжения человечества, но горением угля и жидкого топлива, мощью взрывчатых веществ, ветра и воды. Подобное распределение указывает на ослабление зависимости человека от физического труда.

Кажется, в настоящее время не существует четких границ вторжения механических приспособлений в жизнь. Однако люди, предугадавшие значение механической силы, стали появляться не более трехсот лет тому назад. Трудно поверить, как мало значения придавали в былое время механике; Платону и не снилось, какую роль машины будут играть в социальной организации – в его эпоху не существовало ничего, что могло бы навести на эту мысль. В его представлении государство могло существовать, пользуясь исключительно мускульной силой и сражаться врукопашную. Политических и нравственных выдумок он насмотрелся в избытке, и в этом направлении – до сих пор будоражит воображение. Но вот касательно всевозможных материальных изобретений он практически слеп; полагаю, за всю его долгую жизнь не явилось ни одного изобретения, механического приспособления или метода, имеющего хоть малейшее общественное значение. Мы привыкли считаться с возможностью вещей такого рода, которая поразила бы древнего академиста и с которой, по всей вероятности, ему было бы непросто примириться; мы в настоящее время бедны воображением лишь при разрешении политико-социальных вопросов. Как ни очевидно для нас историческое существование Спарты, она в наших глазах столь же неправдоподобна, как автомобильный двигатель – в глазах Сократа.

Платон по сущей оплошности положил начало утопии, не признающей машин, где есть особый класс рабов, которые и были в ответе за весь потогонный труд. Этой проторенной тропой прошли все позднейшие сочинители разных утопий. Правда, у Бэкона появляются некоторые слабые намеки на возможность механического прогресса в «Новой Атлантиде», и лишь в двадцатом столетии начинают появляться утопии, отводящие некоторую важную роль механизмам. Мне кажется, Кабе был первым, кто настоял на механизации тяжелого труда – а ведь даже у Мора все «недостойные» работы делегируются рабам!

Большей частью утописты новой формации проводят идею, что всякий труд доставляет радость, и потому все общество без различия принимает участие в общем труде. Но, по правде, это убеждение сильно расходится с действительным опытом человечества. Какому-нибудь рантье потребуются титанические, поистине олимпийские спокойствие и дальновидность, чтобы согласиться с вышеизложенным. Да, в университетские годы Рёскин принимал участие в строительстве дорог – но это явное похвальное исключение, никак не правило; его пример наименее заразителен.

Если тяжелый труд и является благословением по идее, то никогда благословение не было так искусно замаскировано, и даже те лица, которые охотно проповедуют нам его, не нашли до сих пор ничего лучше, как соблазнять нас бесконечным набором грядущих райских кущ. Конечно, физическое или умственное напряжение, пусть даже продолжительная работа, исполненная по велению сердца – это не тот тяжелый труд, о котором мы говорим. Творение артиста, например, когда он достигает высшего развития своего творчества и работает свободно, сообразуясь исключительно лишь со своим желанием – это, понятное дело, не труд, а наслаждение. Но всякому, думаю, ясна разница между высадкой картофеля для собственных нужд и работой на плантации семь дней в неделю за грошовую плату.

Сущность труда – в этом угнетающем, поглощающем всю волю императиве и в том, что императив этот исключает свободу (проблема ведь не только в переутомлении). До тех пор, пока от тяжелого труда всецело зависело полудикое выживание индивида, бесполезно было и думать о том, что внимание человечества когда-либо обратится к иной перспективе, а для тех, кто наиболее изворотлив, цель жизни заключалась в том, чтобы свалить как можно больше работы на другого. Конечно, теперь, когда физические науки создали новые условия, человек как источник энергии невольно отстранен. Возможно, в скором времени все рутинные работы будут автоматизированы; мысль, что настанет время, когда не будет людей, обреченных на труд «от сих до вечности», не кажется более полнейшей нелепицей. Да, придет час, когда весь безынициативный труд вымрет.

Ясный посыл, который физическая наука несет миру в целом, заключается в том, что если бы наши политические, социальные и моральные «устройства» были так же хорошо приспособлены для своих целей, как линотипная машина, антисептическая установка или электрический трамвай, то сейчас, в настоящий момент, не нужно было бы прилагать сколько-нибудь заметных усилий для сохранения мира, и лишь малая толика тех отчаяния, страха и беспокойства, которые ныне делают человеческую жизнь такой сомнительной в ее ценности, присутствовала бы в наших кругах. Наука – слишком компетентный слуга, поумнее хозяев, и она предлагает ресурсы, устройства и средства, для пользования коими мы слишком глупы. И с материальной стороны Утопия-модерн должна представить эти дары как принятые – и явить мир, в котором нет более основной причины для чьего-либо рабства или неполноценности.

§ 7

Фактическое уничтожение класса рабочих и рабов даст о себе знать во всех деталях гостиницы, которая приютит нас, и спален, которые мы будем занимать. Только открыв глаза, я совершенно ясно понимаю, что лежу в постели не где-нибудь, а в Утопии. Ведь никакого угрюмого лакея по имени Боффин[20] в серо-зеленой ливрее ко мне не приставили!

Утопия! Одного этого слова достаточно, чтобы любой, стряхнув оковы сна, подскочил от кровати к ближайшему окну. Из моего, увы, не углядеть ничего, кроме огромного горного массива за гостиницей – такой и на Земле можно найти. Я возвращаюсь к окружающим меня приспособлениям и провожу осмотр, пока одеваюсь, «залипая», точно сонная муха, то над одной интересной вещицей, то над другой.

Комната – очень светлая, чистая и простая: в ней все, от мебели до портьер, рассчитано на простоту уборки и починки. Все очень пропорционально, хотя в комнате потолок несколько ниже, чем на Земле. Ни камина, ни печей не видно, и это удивляет меня. Удивление мое не проходит, пока я не замечаю на стене термометр рядом с шестью выключателями. Над этим распределительным щитом – краткая инструкция: один выключатель обогревает пол, который покрыт не ковром, а чем-то вроде мягкой клеенки; другой в ответе за матрац, который сделан из металла с продетыми там и сям катушками сопротивления; остальные – в разной степени прогревают стены, посылая ток через раздельные контуры. Окно не открыть, но на потолке комнаты – бесшумно вращающийся лопастной механизм, создающий циркуляцию воздуха в комнате. Для притока внешней атмосферы установлена вытяжка.