Гера Фотич – Умереть в раю (страница 8)
Возможно, и сам виноват, что так не происходит. Случилось какое-то нарушение в матрице или не сработал контакт, и весь планируемый алгоритм встречи получил иное развитие. Быть может, Василий что-то сделал не так или забыл сделать, забыл сказать! Хотелось что-то изменить в этом пространстве, исправить, пока не поздно.
Он поставил сумку на колено, открыл молнию, стал шарить внутри.
– Что-то потерял, Петрович? – спросил подошедший Тет. – Забыл вчерашний день?
– Ключи от дома! – хмуро ответил Василий, не прерывая своего занятия.
– Все шутишь! – усмехнулся Тет, подходя к прозрачной двери из пластика и открывая ее.
Василий, не обращая внимания, продолжал двигать рукой внутри, раздвигая и ощупывая свои немногие пожитки. Наконец улыбнулся. А вот он! Ушастый серый медвежонок! Перчаточная кукла. «Заветный ключ» от чужого мира, виденного ранее только через окно монитора. Теперь он должен войти в него! Не застегивая сумки, поспешил за Тетом. По дороге сунул в игрушку ладонь. Уверенно шагнул вперед, неся перед собой, как ему казалось, магическое животное!
Вторая дверь была деревянная, с маленьким окошечком на уровне роста. Стоило ее приоткрыть и холодный воздух, словно охранный пес, вырвался изнутри, вцепившись пастью в лицо. Василий замялся в дверях, оглядываясь. И тут услышал звучащий из глубины дома знакомый голос дочери:
– Что вы так долго?! Уже десятый раз подогреваю, а вас все нет!
Тет привычно пересек прихожую, скинул обувь у лестницы на второй этаж, прошел дальше на кухню.
Василий сделал несколько шагов и остановился посреди коридора. Снял с плеча сумку, опустил на пол. Поднес надетого на руку серого медвежонка к лицу, зачем-то понюхал его, расправил стертый бархат. Пошевелил большим и безымянным пальцем, затем указательным. Кукла ожила. Вместе они осмотрелись.
Прихожей комнату назвать было сложно. Привычная вешалка или стойка для обуви отсутствовала. Только длинный пуфик при входе. Зато вдоль стены – большой сервант с декоративной посудой и фарфоровыми статуэтками. А вплотную к лестнице, ведущей на второй этаж, красовался полированный стол с вазой для цветов и стеклянной фруктовницей на ножке – они были пусты.
«Где же хранят уличную одежду? – подумал Василий. – А обувь снимают зимой? Или как в фильмах: с ботинками на постель?»
Из кухни вышла его дочь с полотенцем в руках. Дочь? Скорее, молодая женщина с ее лицом, знакомым по монитору, и с темными, на прямой пробор распущенными волосами до плеч.
А ведь за прошедшие пятнадцать лет он не видел ее волос – всегда были убраны на затылок. Красивое платье с рюшами трансформировалось в синие джинсы и розовую футболку с большим пурпурным сердцем на груди. Оно делало облик дочери трогательным и совершенно беззащитным, словно давало возможность заглянуть внутрь.
Голова Валерии показалась Василию непомерно большой, а маленькое стройное, немного сутулое тело напоминало усыхающую от времени старушку.
Голосом дочери она сказала:
– Что замер, не узнал?
– Я думал, ты ходишь в платьях… – нечаянно вырвалось.
Валерия улыбнулась, медленно подходя и вытирая руки о полотенце. Она, в свою очередь, рассматривала старого отца.
– Здесь их никто не носит, – закинув полотенце на шею, мягко положила ладони отцу на плечи, – это я для вас с матерью старалась. Она же любит!
– Да, да… – подтвердил Василий. При упоминании жены ощутил горечь в горле. От необходимости лгать прямо сейчас, при первой встрече с дочерью. Ложь во спасение? Бог весть… И оттого, что дочь была похожа на нее в молодости. Те же густые волосы, брови, разрез глаз – тоже будут слушать его ложь.
Он словно окаменел от этой мысли и продолжал рассеянно стоять. Дочка заметила этот наплыв скорби и, боясь, что отец расстроится еще сильнее, затормошила его:
– Ну, что ты, пап? Чего скуксился? Все хорошо! Пойдем! – потянула отца за локоть. – Налить тебе чего-нибудь крепкого с дороги? Ой, а что это у тебя?
Глядя на игрушку, она рассмеялась:
– Ты забыл, сколько Даниилу лет? – ласково приникла, чтобы не обиделся.
Он увидел близко ее дрябловатую, покрытую мурашками, странно тонкую загорелую шею. Множество пигментных пятен на лбу и скулах. Лицо дочери было словно сшито из лоскутков плохо подобранных по цвету оттенков. Детская голубизна глаз потемнела, словно насытилась многолетней выдержкой, и теперь сочилась тихой темно-синей мудростью и пониманием.
– Это не ему. Не Даниле…
Дочка застыла в недоумении. Но тут ее осенило:
– Ой, о боже, неужто мой мишка? – воскликнула Валерия. – Тот самый! Я о нем и думать забыла! Как его моль не съела?!
Охватив шею отца оголенными руками, она прижалась к нему, перекрывая распущенными волосами дыхание.
– Мать уберегла, – тихо сказал он.
Обнял горячее худощавое тело совершенно незнакомой молодой женщины, и его окутало цветочным ароматом духов.
И от ощущения доступности молодой женской плоти, собственной безнаказанности, отсутствия стыда ему стало не по себе. Возникло желание отстраниться и вздохнуть.
Но потому, как всецело было ее объятье, искренне, без жеманства, без какой-либо чувственности или похотливости, с тем детским задором, с которым угловатым подростком она с разбегу вешалась отцу на шею, беззаботно доверяя ему свое тело. Словно весенний росток виноградной лозы, обвивающий многолетний заскорузлый питающий ствол, принимая ласку и заботу.
Он ощутил в ней нечто свое, кровное, что так долго было недоступно и заставляло его страдать. С облегчением окунулся в тихую глубокую радость долгожданного единения, пришедшего душевного спокойствия с твердой уверенностью и потаенной надеждой.
Глава 7. Дочка
Он держал на руках эту маленькую женщину, словно невесомую бабочку, выглядывающую из кокона детского одеяла, которая сама еще не понимала, кем станет в будущем. А пока жила своей жизнью: всеобщей любовью, вниманием и переменчивыми поступками, зависящими от настроения. Выражала свои желания незамысловато, десятком неразборчивых слов, которые родители выучили наизусть и повторяли за ней, с нетерпением ожидая новых звукосочетаний.
Но сейчас она будто дремала, едва шевеля пухлыми пальчиками. Поглаживала ушки серого медвежонка, чья круглая голова покоилась в ее детских ладошках. И вся она, словно нераспустившийся розовый бутон, выглядывала из накрахмаленной белизны пододеяльника. Чуть приоткрытые полные губки что-то шептали на своем тарабарском языке – быть может, баюкали любимую игрушку, без которой она теперь никогда не засыпала.
– Где ваши доктора? Где? – громким шепотом, чтобы не потревожить малышку, спрашивал Василий у толстой насупившейся медсестры, дежурившей в приемном покое.
Та раскорячилась на стуле. Толстые ноги – в коричневых чулках с кружевами, напоминающими узоры, проточенные короедом в сердцевине сосны. Водила пальцем по раскрытому на коленях журналу, отыскивая нужную строчку. Осветленные волосы стянуты резинкой в пучок на затылке. Коричневые дужки очков, опирающихся на самый кончик острого кукольного носика.
Белый халат не первой свежести едва сходился на большом животе, цепляясь половинками разноцветных пуговиц за надшитые сверху петельки из фиолетовой тесьмы.
– Сегодня воскресенье, – возмущенно шевелила крыльями ноздрей. Наклонила голову еще ниже, будто нашла важную строчку.
– Гдееее доооктор? – снова спросил он натужно, выговаривая каждую букву.
Чувствовал, как вспенивается ненависть ко всему и ко всем.
К пожилому щуплому охраннику в фуражке железнодорожника, который, недовольно бурча, прикрыл уличную дверь и отошел поставить алюминиевый чайник на электрическую плитку. К этой дежурной тетке с журналом, сопящей под нос ругательства. К инвалидным креслам слева от стойки регистрации. К металлической каталке, перегородившей подход к лифту. К мерцающему свету дневных ламп. К серым облупившимся стенам, отдающим подвальной сыростью. Даже к жене, прильнувшей сзади к его спине и бессильно положившей руки Василию на плечи.
– Идет, – спокойно произнесла медсестра, не поднимая головы, будто вычитала это слово в открытом журнале. Затем, словно рассуждая сама с собой, добавила: – он один, а вас много…
Василий повернул голову к жене. Хотел сказать ей что-то ободряющее. Но понял, что не сможет удержать клокотавшее внутри пламя. Промолчал, стиснув зубы. Чувствовал ее лицо, уткнувшееся между лопатками. Чувствовал, как беззвучно текут слезы, пронизывая тонкую футболку. Чувствовал, как горячий воздух толкает в спину, когда она, чуть отстраняясь, выдыхает после глубокого горького вздоха.
Вдруг подумал, что по забывчивости заправил футболку в спортивные брюки. Что жене никогда не нравилось, и она всегда из-за этого ворчала. Но сейчас молчала – это было теперь не важно. Значит, многое из того, что она раньше говорила, просила, можно вообще опустить. Делать только то, что необходимо. Но разве можно знать, что на самом деле наиболее существенно, пока не произойдет нечто трагичное. Только тогда перестаешь придавать значение всему остальному. А когда проходит какое-то время, тебя снова грузят ненужными условностями, обязанностями, просьбами. И снова ждать, ждать, ждать – пока опять случится нечто…
Полуторагодовалая Лера лежала у него на руках. С затухающим сознанием продолжала баюкать игрушку. Личико покрывал нездоровый румянец. Словно только с мороза. Если бы такая же розовая сыпь не выделялась на шейке и ручках. Из-под едва приоткрытых век пробивалась яркая синева глаз, словно узенький кусочек безоблачного неба, притаившегося в ее глазах.