Гера Фотич – Фабрика поломанных игрушек (страница 13)

Выведя девочку на небольшую полянку, Шувалов помог ей снять ранец и поставил его у сломанной берёзки:

– Снимай шарф, я завяжу тебе глаза.

И пока Ира думала, что спросить, он несколько раз обернул её голову на уровне глаз и заправил край, погрузив девочку в темноту:

– Ну что, видно что-нибудь?

– Нее… – ответила она.

– Страшно? – поинтересовался Шувалов.

– Не очень, – улыбнулась Ира, ей стало смешно от этой чудной незатейливой игры, неожиданно спросила: – А вот вам бывает страшно?

– Нет, я же милиционер!

Неожиданно Ира подумала, что у этого мужчины совсем не было детства, точно он родился в форме и сразу стал работать. Он не катался на карусели, не ездил в деревню к бабушке. Почувствовала жалость к этому большому человеку без детства. Захотелось разглядеть за отпаренным кителем и блестящей фуражкой что-то ещё, стать ему ближе, она спросила:

– А раньше, когда учились в школе?

Павел нахмурился своим воспоминаниям, но что-то заставило его поделиться самым сокровенным:

– Да было дело. На физкультуре мальчишки разорвали мои колготки, и я возненавидел этих гадов, – Шувалов стал поворачивать девочку за плечи, раскручивая на месте.

– За что? – спросила она, кружась, – это обычное дело, когда рвутся колготки, можно зашить…

– Они надели их мне на голову! – он отпустил девочку, продолжая объяснять правила. – Представь, что ты здесь одна, в тёмном лесу, наполненном злыми чудищами, ничего вокруг не видно. Страшно?

– Ха-ха-ха, – засмеялась Ирина, – надели на голову колготки! Совсем не страшно.

Павел повысил голос:

– Замолчи и представь, что вокруг никого нет, – раздражённо потребовал он.

– Ха-ха, я не могу, мне смешно! Я представила вас такого большого с колготками на голове вместо фуражки… почти как Фантомас…

Кровь ударила в голову Шувалову – картина из прошлого встала перед глазами: спортзал, строй девочек, и та, что нравилась больше всех. Её насмешливое лицо с издевающейся улыбкой приблизилось вплотную.

– Заткнись, мерзкая тварь, – закричал он, сорвал шарф с головы Иры и толкнул её раскрытой пятернёй в лицо.

Девочка, ойкнув от неожиданности, отступила, зацепилась каблуком о ветку и села попой на траву, уперла сзади руки. Почувствовала рядом лежащий ствол сломанной берёзки и пересела на него. Уцепилась руками за шероховатую поверхность. Ощутила в ладонях отслаивающиеся мелкие чешуйки. Недосказанные слова и смех застряли у неё в горле. Она с непониманием смотрела на милиционера, продолжая по инерции улыбаться, ещё не веря, что игра закончилась.

Шувалов стоял над ней, ожидая мольбы об искуплении, признаний и раскаяний. Но девочка только оглядывала его удивлённым насмешливым взглядом, выхватывая по отдельности фуражку, пуговицы кителя, прижатые к бёдрам кулаки и расставленные ноги, а затем снова фуражку.

Всё тело Павла напряглось. Он почувствовал свою форму, как она плотно прижалась к телу. Она страдала. Его любовь, всепоглощающая, точно необузданная страсть, была оплёвана смехом этой мерзавки. Рот девочки растянулся в презрительной ухмылке. Глаза блестели, а верхняя губа слегка дрожала. Он чувствовал, как злая насмешка змеится и прячется в каждой черточке её лица. Как много лет назад вот так же его предала любимая подружка Настя. Ему показалось, что Ира подняла голову и посмотрела на Шувалова так презрительно нагло, что он едва устоял на ногах.

Злость и ненависть отразились в её глазах.

Павел этого не ожидал. Глухая невыносимая боль судорогой исказила его лицо от заполнившей голову чёрной мысли. Как хитро эта девчонка заставила его поверить в своё начавшееся исправление, выудила из него душевность и расположение. Заставила говорить о семье. Какой дьявольской силой она обладает внутри, что даже он – сотрудник милиции – не смог устоять? Попался, как последний лох!

В мгновенье его героический образ испарился. Какие могут быть задержания и засады, когда у него на голове – колготки? Она смеётся, смеётся над ним! Как же после этого его будут уважать, и эта маленькая дрянная девка всегда сможет ему напомнить, рассказать об этом всем!

Неожиданно Ира вскочила и бросилась бежать.

Шувалов поймал её на краю поляны и заставил встать на колени:

– Проси прощения, дрянь! Сейчас же!

– За что? За что прощения? – залепетала девочка, глаза её налились ужасом, по щекам потекли слёзы. Она стала размазывать их грязными ладошками, отчего лицо покрылось чёрными полосами с прилипшими кусочками листьев.

Паша видел полосатую гримасу на лице девочки – белая полоска, черная, снова белая, гримаса смеялась злорадно, издевательски, растягивая в стороны мокрый рот ребёнка.

– Ты маленькая гадкая тварь! – закричал он. – Ты вся пропитана ложью!

Шувалов ударил её по губам, но выступившая кровь только сделала улыбку шире, она продолжала издеваться над ним. Руки тянулись оторвать ей голову точно кукле, которую он любил, а потом возненавидел. Настенька – конечно, это была она, воплощение подлости и лицемерия. Он оттолкнул чумазое лицо девочки от себя, Ира упала на спину, перевернулась, встала на карачки, хотела подняться. Но Павел уже не помнил, как оказался рядом, схватил её за волосы сзади и прижал голову к земле. Там оказалась небольшая лужа, и всё лицо малышки погрузилось в коричневую отвратительную жижу.

Ира пыталась подняться, но руки скользили в мягкой глине, а железная хватка милиционера не позволяла поднять голову. Она попыталась кричать, но грязь хлынула в рот. Поджав ноги, уперлась в землю коленями, но что-то грузно навалилось сверху и распластало её тельце, прижало к мокрой траве. Сердце бешено застучало, пытаясь разорвать грудь, но быстро устало, ослабло, начало свертываться и утихать. Перед глазами пошли круги. Ира увидела жёлтый пушистый комочек в своих ладошках, который трепыхался, пытаясь освободиться. Но руки продолжали сжимать его всё крепче, она ничего не могла с ними сделать, и он исчез.

Павел продолжал лежать на девочке, чувствуя, как маленькое тело дрожит под ним. И от этих содрогающихся конвульсий по его сильному организму разливалась сладостная истома, заставляющая все мышцы деревенеть и вздрагивать. Он чувствовал эту чужую жизнь, которая трепетала, стонала в отчаянии и выла, точно зверь. Он был её хозяином, держал в руках, решая – быть ей или не быть. Шувалов казался себе богом, наделённым властью земной и небесной.

В ушах ещё стоял детский захлёбывающийся крик. Тело помнило конвульсивные движения ребенка, возникшее возбуждение от приглушённых стонов и чужой беспомощности. Как колотились маленькие тонкие ножки в белых испачканных колготках. И эти ножки уже казались его собственными, когда он стоял на табуретке в платьице под аплодисменты взрослых. В голове звучали слова, рифмы складывались в стихи. Голова кружилась, он ощущал опьянение, точно плыл, зависая в воздухе, не касаясь земли. Все звуки стали протяжными, укутывали его, словно одеяло.

Неожиданно Павел почувствовал, как промокли колени. Возникшее в паху напряжение, которого он никогда ранее не испытывал, резко спало, подарив ему новое ощущение блаженства.

Он перевернулся на спину лицом вверх, глядел в кусочек неба, окружённый верхушками берёз. И только запоздалая мысль о том, что надо было всё сделать по-другому, огорчала его. Но теперь он знал, что ему нужно.

Глава 9. Рада

Их разделял служебный стол. Заявительница сидела напротив Щербакова.

«Скорее всего – цыганка, – думал он, – уж этого добра по молодости в Гатчине насмотрелся, – но какая красивая! И одежда странно чистая, благоухает цветочными ароматами!»

Имя девушки было Рада, на вид двадцать лет. Глаза чёрные, как угли, неожиданно вспыхивали, а затем гасли, прикрытые веками, таинственно тлея в глубине. Она периодически поправляла висевший на плечах большой платок, покрывавший воздушную кофточку. Поправляла на кружевной яркой юбке чёрную сумку из блестящей тонкой лайковой кожи. Многочисленные браслеты на запястьях игриво звенели.

Отвечая на вопросы, девушка скромно опускала голову, морщила лобик, поджимала ноги под стул. Голос становился низким певучим – пробирал Щербакова до самых косточек.

Но стоило ему начать писать, как девушка тут же бросалась в атаку. Подаваясь грудью вперёд, трясла сумкой над столом, показывая на ней сквозной порез, эмоционально тараторила, почти упрекала:

– Скажи мне, милый человек, вот как же? Как же теперь я домой явлюсь? Денег нет, паспорта нет, сумка испорчена! Продуктов не купила. А у нас семья – четыре сестры и три брата, да детишки малые! Совсем распустили этих воров. Нельзя две остановки до рынка проехать. Где ж я теперь денег-то возьму? Жилконтора требует долг погасить, ещё долг за электричество, а как?…

Неожиданно, точно расслышав собственную раздражительность, она снова начинала говорить медленно, и тогда звуки наполнялись лиричностью, словно шли от сердца.

Вениамин заполнял протокол заявления, периодически останавливался и поднимал взгляд на потерпевшую, чувствовал в душе непонятное волнение, обдумывал наводящие вопросы, опрашивал, как учили.

Девушка моментально утихала, прижималась к спинке стула, смотрела в пол, разглаживала на коленях юбку, тихо отвечала.

Стоило Вениамину наклониться к столу и начать писать, она будто снова вспоминала о неприятностях: раздавались упрёки в адрес воров, милиционеров, водителей автобусов, жилконторы и контролёров…