Георгий Зотов – Эль Дьябло (страница 24)

– Ну как тебе объяснить, братуха. Я знаю этот город как облупленный. Общий смысл его существования следующий: тут обязаны показывать строго определённые бренды…

– Чего?

– А, ну да, ты же из другого фильма. Короче, чтобы этот мир процветал, он должен впаривать населению майонез, водку, масло, автомобили, жвачку и всё такое прочее. Без рекламы продюсеры схавают меньше бабла. Поэтому втюхивают в кадре любое барахло по поводу и без. А о фильме при этом забывают… Им же главное со спонсоров деньги содрать и выдохнуть: всё, заработали, теперь не важно, сколько народу в кинотеатр придёт. И знаешь, ещё хорошо, что мы пробрались сюда. Стопудово, тут есть города значительно хуже, например «Ёлки», вот где полное говно. У нас кино… то есть… э-э-э… города строить давно не умеют. Либо их воздвигают вчерашние клипмейкеры, рекламировавшие в телероликах банки и колбасу, либо мудаки, которые на кассовые сборы положили с прибором. Они тащат бабло из бюджета, радостно пилят его, а потом отчитываются, что кровью своей поучаствовали в возрождении российского продукта. С отечественными шедеврами в России, как с автомобилями. Четверть века приглашаем маркетологов, рекламируем наши убогие тачки с помощью президента и порнозвёзд, зовём иностранных менеджеров, а тачки как были вёдра с гайками, так и остались. Тут такой же вариант. Зачем снимать хорошую вещь, если деньги создатели по-любому получат?

Петров отставляет винтовку в сторону и озабоченно щупает мой лоб.

– Я ни хрена не понял, – признаётся он. – «Бабло», «порнозвёзды», «маркетологи», «спонсоры». Недоглядел я за тобой… Когда контузило? Жар у тебя, вот и несёшь невесть што, мозги вскипели. В лазарет, братуха, надоть… на-ка вот, водички давай попей.

Пока он хлопочет, отвинчивая крышку фляги, я мысленно ругаю собственную судьбу. Отборным матом. Если уж мне суждено провалиться в искусственные миры грёз, тогда почему я не влетел хоть во что-то реально интересное? Скажем, в «Игру престолов», а? Только представьте: кругом белые ходоки, а впереди я такой весь из себя на коне, рублю их мечом, громогласно призывая воинов уничтожать нечисть… Гм, о чём это мы? Какой конь, какой меч, какой я? Да меня бы там в первые пять минут загрызли, истыкали стрелами и отправили на Стену. Или казнили к чёртовой матери. Блядь, я неудачник из неудачников. Ни карьеры сделать, ничего. В фильм нормальный и то не провалюсь.

Я поливаю голову водой из фляги Петрова.

– Да, – вяло отвечаю ему. – Наверное, снаряд фрицевский. Рвануло прям над ухом. Хорошо, я согласен в лазарет, но сначала надо разобраться, что нам делать дальше.

– Вот, братуха, энто и мне антиресно, – говорит он. – Под обстрелом сюды выбрались. Ты сказал, позарез надоть. А мы сидим тута, на баб смотрим, и всякие вражины до нас докапываются. Вдруг немцы в атаку пошли, пока мы прохлаждаемси? Давай, решай быстрее.

Хочется сказать ему, что наши немцев уже давно победили, но я понимаю: без толку. Они в своём мире будут отражать атаки вермахта ещё много веков подряд. В этом смысл их жизни. Они умирают и вновь воскресают для сражения, как в викинги в Вальгалле.

Я лихорадочно соображаю.

Где именно искать Жанну? В обычной Москве, насколько я знаю, можно обратиться в справочное бюро. Но чёрт разберёт, существуют ли эти бюро в российских гламурных фильмах?! Здесь, безусловно, в наличии мешок фотомоделей, реклама, безголосые певцы и актёры-куклы. Модные рестораны, дорогие бутики, неприятные миллионеры, пластиковые девушки… и опять повсюду, как и в Сталинграде, Безруков, Куценко, ещё немного Гармаша плюс дикое количество бывших кавээнщиков.

– Давай поймаем такси, – нахожу я выход. – Возможно, они знают адрес.

Мы направляемся на стоянку машин с шашечками и, конечно же, табличкой с рекламой автопарка. Таксисты, как на подбор, красивые молодые парни славянского типа.

Да, такое сейчас увидишь только в кино.

– Куда ехать? – спрашивает один из них – нос картошкой, на голове рыжие кудри.

– Шеф, – говорю я, – ты в курсе, где тут «Справочное бюро»?

– Э… – возводит он глаза к небу. – Кажется, недалеко от Белорусского вокзала.

– Поехали, – решительно машу рукой. – Найдёшь – не обижу.

Я блефую – разумеется, денег у нас нет. И откуда бы? Если у Петрова и найдётся какое-то бабло, то это либо трофейные рейхсмарки, либо «сталинки». А их вряд ли примут к оплате. Петрову таксист ничуть не удивляется, видимо, бойцы заглядывают сюда из Сталинграда не так уж редко. Он заводит мотор, и мы едем по широкому проспекту.

– Оценили мою машину? – улыбается водитель. – Это суперкласс. «Тояма Замри». Обратите внимание, какой тихий ход, расходует мало бензина. Заводится с полтычка, сами убедились. Только сегодня спецпредложение – всего за семьсот тысяч рублей.

– Хлебало своё закрой, – отчётливо произносит Петров.

– Усёк, – профессионально реагирует водитель. – Не стреляй, брат.

– Не брат ты мне, тварь рекламная, – отворачивается Петров.

Я страшно удивляюсь, это же не гламур, фраза-то из культового фильма девяностых Сергея Бодрова: тогда снимали жёстко, кроваво, тупо и за два рубля. А потом понимаю: да здесь же всё перемешалось. Это не порно, где боятся сунуться в лагеря друг друга, поскольку подобный визит закончится смертью от полового истощения. Российское кино тоже рассредоточено по разным резервациям, но, видимо, они как-то сообщаются, связаны караванами, торговлей… Куда-то ж надо девать майонез. Мы несёмся по свободному проспекту, и всюду рекламные билборды – призывают покупать безвкусную жвачку и водянистое пиво, брать кредиты в банках-хищниках. Наконец машина тормозит у некоего здания с советским гербом. Правда, дом вполне себе новый, с запахом свежей краски… Такие офисы в нашем кино всегда с иголочки. Слава богу, что я не попал в чернуху типа «Груз 200» или «Левиафан», вот тогда бы мне точно мало не показалось. Чернуху у нас снимают такую, что повеситься хочется сразу же после начальных титров: беспросветность, продажные суки, алкаши, наркоманы, скинхеды, все в жопу пьяные, всё умирает, блядство, взяточничество, гниль. А тут о'кей. Туда-сюда снуют мужички начальственного вида, в шляпах, очках и с портфелями, плюс девушки в строгих юбках и жакетах и в уродских туфлях, при виде коих хочется опубликовать греческую трагедию в трёх актах. Водитель аккуратно заглушает мотор и поворачивается:

– С вас восемьсот рублей, пожалуйста.

Я жду решения вопроса с помощью винтовки Петрова, но тот ведёт себя нелогично.

– Охренел ваще, – злится боец и вытряхивает из карманов старые бумажные деньги, больше похожие на салфетки-полотенца. – Советскими возьмёшь, змеюга, али как?

– Без проблем, доблестный воин Красной Армии, – невозмутимо кивает шофёр. – Но должен огорчить: «обменника» в пешей доступности здесь нет, поэтому давайте честно рассчитаемся по курсу «чёрного рынка»: пятьдесят наших рублей за ваш сталинский.

– Тебе не жирно ль будет? – возмущается Петров. – Месяц назад сержант Аннушкин из фронтовой разведки к вам ходил, баял опосля – по шестьдесят с руками оторвали.

– Ну, я ж тоже что-то должен поиметь, верно? – резонно отвечает водитель. – Время терять, идти в «обменник», бумажки заполнять. Если бы вы рейхсмарками заплатили, другой коленкор, – у коллекционеров хорошо котируются… А «сталинок»-то завались.

– Почему такой курс высокий? – спрашиваю я. – Сталинский рубль почти как доллар.

И боец, и таксист смотрят на меня с удивлением.

– Уважаемый, вы чего? – интересуется бомбила. – Сравните, сколько за сталинский рубчик раньше можно было купить и сколько за наш сейчас? Это ещё хреновый курс, челноки в Сталинград ездят скупать военную форму да оружие для криминала, ещё и туры для иностранцев есть… А покупательная способность – так ваш за триста наших рублей должен идти. Просто в Сталинграде мало что приобретёшь, выбор плохой, магазины разрушены.

– От немцев отстоим, сразу отстроим, – весело парирует боец.

…Мы уже на ступеньках «Справочного бюро», и тут я вдруг осознаю: а кого здесь спрашивать? «Привет, мне нужна девушка Жанна, маленькая такая, с короткой стрижкой, мы ещё вместе в порнофильме снимались». Почти как у Маршака: «ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице, ищут давно – но не могут найти бабу какую-то лет двадцати». Ну ладно, хватит паниковать, смотрим по обстоятельствам. Это всё же кино, здесь чудеса – не редкость, а норма жизни. У положительного героя не заканчиваются патроны, он не умирает от смертельных ранений и всегда спасает свою любовь. Пусть я не уверен, что я – положительный герой, однако выбора в любом случае нет. Мы заходим, и я сразу поражаюсь… Внутри «Справочной» – ни души. Вот только что туда-сюда сновали работники учреждения, а теперь всё обезлюдело, гуляет ветер, несёт по коридорам бумажки с пустыми целлофановыми пакетами – господи, прямо «Сайлент Хилл». Неужели здесь туннель в отечественный фильм ужасов? Все три окна «Справочной» пусты изнутри. Куда же делся народ?

В затылок больно упирается ствол «трёхлинейки».

– Du bist schon hier?[19] – спрашивает кого-то невидимого Петров.

Он говорит по-немецки свободно, без малейшего акцента. Словно это его родной язык.

– Ja, – отвечает ему голос изнутри комнаты с окошечками. – Hast du ihn geführt?[20]