Георгий Юдин – Спасенная душа(Рассказы. Сказки. Притчи) (страница 9)

— Прими это и отнеси господину твоему, но повели прежде истопить баню и, выпарив князя гораздо, натри его этим. Только один струп не тронь — и будет твои князь здоров.

Петр велел тотчас истопить баню, а пока, забавы ради, решил искусить блаженную в ее мудрости. Подал Анике клок льна и, усмехаясь, сказал:

— Если девица эта так мудра, что хочет женой князя стать, пусть из этого льна, пока я в бане моюсь, сошьет мне сорочку, порты и платок.

Феврония и бровью не повела, получив этот клочок, но велела Анике достать с печи сухое поленце и, отмерив на нем пядь, приказала отсечь малый кусок.

— Возьми этот обрубок и отнеси князю своему от меня и скажи, пока я чешу сей пучок льна, пусть он смастерит из этого обрубка ткацкий стан и всю снасть к нему, на чем будет полотно для одежды его ткаться.

Петр повертел в руках деревяшку и с усмешкой сказал слуге:

— Пойди и скажи девице этой, разве не знает она, что за такое малое время из этой чурки невозможно сотворить то, чего она просит.

Феврония в ответ улыбнулась словам князя и сказала Анике:

— А возможно ли за то малое время, пока он в бане будет мыться, сшить взрослому мужу сорочку, порты и платок из этого льна?

Князь подивился ответу ее и велел вести себя в баню. Там, после жаркого мытья, верный Аника бережно натер князя кисляжью с головы до ног, а один струп, как Феврония приказала, не тронул.

Не успел красный, распаренный Петр отдохнуть на лавке в предбаннике, как все струпья на нем засохли и отвалились, и стало тело его белым и чистым, как прежде.

Только один маленький струп на плече остался.

Стоит ли говорить, как возрадовался и развеселился Петр и, забыв слово свое, не захотел исполнить обещанного Февронье, а послал к ней Анику со златом и серебром.

Однако Феврония даров не приняла и сказала с достоинством:

— Отнеси это обратно господину твоему, ибо не устоял он в правде своей, а посему понадобятся сии дары ему самому: другим врачам давать, чтобы от той же болезни лечиться.

Князь же пренебрег ее словами и тотчас со всеми слугами обратно в Муром заторопился.

Но только веселый и бодрый Петр в свои хоромы вошел, как от того малого струпа, что немазаным остался, начали многие другие гнойные язвы расходиться по всему телу.

Морщась от огненной боли, поведал он брату Павлу без утайки, как в сельце Ласково излечила его дева Феврония и как он обманул ее.

Долго молчал Павел и сказал с печалью:

— Грех на тебе, брат. Пренебрег ты исцелившей тебя, обидел своим обманом, да еще и золотом откупиться от нее хотел. Знай, Петр, что у Бога не только милосердие, но и гнев, и на грешниках пребывает ярость Его. Если не покаешься перед Февронией, Бог тебя не простит.

— Опомнись, Павел! Как же я, князь, повинюсь перед какой-то селянкой?

— Еще апостол Лука сказал: «Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится».

— Ни отец наш, ни деды ни перед кем шапок не снимали, и я не буду.

— Смирись, Петр. Вспомни, что Иоанн Златоуст говорил: «Премерзкий грех есть гордость. Гордый обличения и увещевания крайне не любит, но почитает себя чистым, хотя весь замаран. В сердцах гордых рождаются хульные слова, и от одной этой страсти нéкто[17] ниспал с неба».

— Что говоришь ты, Павел! Страшно мне от твоих слов. Неужто так пал я?

— Пал, брат, но знай, что только павшие бесы никогда вновь не восстанут. Людям же свойственно падать и скоро восставать от падения, сколько бы раз это ни случилось. И еще помни: блудных исцеляют люди, лукавых и злых — ангелы, а гордых — Бог.

Опустив голову, слушал любимого брата Петр, и утишилась его душа.

— Обещаю тебе, Павел, что повинюсь и перед Богом, и перед Февронией.

— Молю тебя, брат мой возлюбленный, еще об одном помни: покаяние нужно прежде всего тебе, а не Богу, ибо Бог ни в ком и ни в чем не нуждается.

На следующее же утро исповедался Петр в церкви, и прощены были ему его грехи. Когда небо очищается от облаков, тогда солнце показывается во всем своем сиянии. Так и душа, которая сподобилась прощения грехов, без сомнения видит Божественный свет.

Смиренно вернулся Петр в Ласково и со стыдом повинился перед Февронией и просил, не помня обиды, исцелить его и дал верную клятву взять ее себе в жены.

Феврония, нисколько не гневаясь на князя и не укорив ни взглядом, ни словом, вновь приказала вымыть его в бане и намазать той же кисляжью.

Уже к утру исцелился князь к, слава Богу, избавился от проказы. На радостях решил он не откладывать венчания до Мурома, а обручиться с Февронией на Петров день в Солотчикском монастыре, что в пяти верстах от Ласково, а сейчас готовить коляски для свадебного поезда.

Когда Аника передал Февронии решение Петра, она зарделась по-девичьи и, помолчав, сказала:

— Кланяйся от меня господину твоему, но пусть не коляски готовит, а сани.

Петр долго смеялся.

— Бог с тобой, Аника, какие сани? Ха-ха-ха! Лето на дворе!

А селяне, узнав от слуг об этой нелепице, потешались над Февронией и жалели молодого князя, что принужден блаженную в жены брать.

Однако на Петров день, 29 июня, рано утром, нежданно-негаданно с неба повалил густой снег и скоро засыпал все зеленое Ласково и далеко окрест.

Сельчане, будто оледеневшие от этого чуда, с открытыми ртами молча стояли вдоль улицы и хлопали глазами, провожая смущенную невесту, ехавшую мимо них к венцу в ярко расписанных деревенских санях.

А Петр, стоя в церкви рядом с Февронией перед алтарем, любовался ее статью и скромностью и уже не стыдился ее простоты, а гордился своей мудрой избранницей. После венчания гости и слуги поздравляли молодых, а князь щедро одаривал их золотом.

Веселый Аника, получив подарок, сказал, хитро прищурясь:

— А не зря, значит, княже, заяц-то перед девой Февронией скакал. Ты не знал, а я тебе не сказал, что в деревнях зайцы завсегда перед невестой от радости скачут.

Потом по обычаю выпил меду, хлопнул со всего маху деревянную чашу об пол и, растоптав ее сапожищем, пророкотал на всю церковь:

— Пусть так под моими ногами потоптаны будут те, которые станут посевать между молодыми раздор, а не любовь!

Что и случилось.

В Муроме князь Павел с иконой Божьей Матери, с любовью и лаской встретил молодых у княжеских палат. Но не всем по душе Феврония пришлась, особенно боярским женам.

Толпились они на княжеском дворе, толстые и чванливые, разряженные и раскрашенные по той моде. Лица их были грубо выбелены белилами, щеки натерты яркой красной краской, а светлые брови — черной.

С презрением, не таясь, с ног до головы разглядывали они стройную, неразмалеванную, одетую в простой красный сарафан Февронию.

— И поглядеть-то не на что. Ну ни в чем лепоты нет, — громко вздохнула Матрена, самая дородная боярыня, из-за своей толщины почитаемая первой красавицей Мурома. — Вот когда я к свому боярину Даниле в дом пришла, на мне жемчугу было более пуда. До того тяжело ходить было, еле выдюжила. Ноженьки два дня с устатку гудели. А у этой девки и колечка-то медного нет.

Но не зря говорят, если у мужа с женой лад, не нужен им клад.

А Петр больше, чем тленное богатство, приобрел.

Одни люди венчаются, у других жизнь кончается. Испокон века так повелось, и, по всему видать, это и нас не минует.

Призвал Господь к себе в царствие небесное князя Павла, муромским же князем Петр стал.

Правил он мудро, честно и справедливо, но не по душе было кичливым боярам, что не по родовитости и богатству молодой князь выделял их, а по добрым делам. И стали думать они, глупыми и корыстными речами своих завистливых жен раззадоренные, что все их беды от молодой княгини. Не любит она, мол, бояр оттого, что сама из простых, из бедных, а потому и принуждает князя Петра бояр угнетать.

И вот однажды, на княжеской трапезе, нашептал им окаянный бес в хмельные головы хулу на Февронию, и стали они поносить ее:

— Почто, князь наш Петр, поругал свой престал? Чего ради сотворил такое? Невозможно разве тебе было обрести невесту честную в нашем Муроме и не крестьянского роду?

А боярин Данила, у которого жена в дверь из-за красоты своей еле протискивалась, громче всех негодовал:

— Тебе, князь, будем верно служить, но княгине твоей не будут наши жены служить! Как может она над женами нашими большину иметь, а сама простого роду? И жены наши не хотят служить ей.

Из-за литых боярских спин скользким ужом вывернулся тщедушный Тимофей Тарасьев из самого захудалого рода и тонким голосом наябедничал:

— А еще Феврония, когда бывает за трапезой с женами нашими, собирает со стола крошки в руку, будто голодная.

Князь мрачно выслушал хулителей своих и приказал послать за княгиней.

Затаив дыхание, вытянув шеи, следили бояре за тем, как Феврония по настоянию князя села рядом с ним и поела, а после, по деревенскому обычаю, не таясь, собрала в ладонь хлебные крошки.

Петр с досадой крепко схватил ее за руку и разжал пальцы.

На ладони покорно взглянувшей ему в очи княгини лежали не хлебные крошки, а нежно благоухающий ладан[18].