Георгий Юдин – Спасенная душа(Рассказы. Сказки. Притчи) (страница 19)
— Не узнал? Забыл небось мать свою?
Яшка свои разбойные бельма выпучил, и впрямь перед ним мать его сидит, и такая же молодая, как двадцать лет назад перед смертью была!
— Сгинь! Сгинь, сатана! — в ужасе отшатнулся. — Рано явился! Пошел прочь!!
— Не бойся, сынок! Видишь — крест на мне, а вот на тебе его нет. Сорвал и выбросил, потому в душе у тебя не Бог, а сатана прижился.
— Да откуда ты взялась-то?! — затравленно, из-за дерева кричит Яшка, а самого трясет, как в лихорадке.
— Пришла я с того света, сказать, что тебя там ждет. А ждет тебя не дождется дьявол. Перед Самим Господом похваляется, что есть на земле Яшка-душегуб, ни один бес с ним в зверстве не сравнится. И приготовил он тебе такую страшную муку, перед которой весь ад раем покажется.
— Да больно боялся я! — огрызается Яшка. — Даже и рад буду. Что заслужил, то и получу.
— Да ты, что же, раскаиваешься, сынок? — с надеждой спросила мать.
— Ну еще чего! Не дождетесь! — хохотнул из темноты. — Никого не жаль, кого загубил. Чего они мне хорошего сделали, люди-то?! После твоей смерти хоть один помог мне?! Вот я их и убиваю за это…
— Тогда и меня убей, — тихо сказала мать и сняла с себя платок. — Нельзя мне теперь на небо вернуться, ведь ты плоть моя, значит, и я вместе с тобой сорок невинных душ загубила…
Яшка набычился, молчит, губы кусает.
— Да если б кто со мной добром хоть раз, вот как ты, поговорил, разве пошел я с топором мстить?! — взревел вдруг с отчаянием.
— Бог заповедовал нам враждовать только против дьявола, — кротко сказала мать. — Вот если б против него ты ополчился, не разрывалось бы сейчас мое сердце от горя.
Закрыла лицо руками и заплакала так горько, что Яшка завопил что было мочи:
— Да что ж ты из меня жилы-то тянешь, а?! — Подскочил к поваленной березе и, скрежеща зубами от страшной тяжести, поднял ее и взвалил себе на плечо.
— Уезжай, уходи, мать, к себе, не томи душу — и так тошно, — трясется от напряжения. — Легко, думаешь, мне тут, как вепрю дикому, скрываться?! Ведь они все, убитые эти, здесь, со мной рядом, стоят и молчат. В крови все, а я, слышь, остановиться не могу! Сидит во мне сатана, правильно ты говоришь, он властелин мой. Что скажет, то и делаю не противясь. Кабы мог, удавил бы его!
И тут нога у него подвернулась, а может, сатана, озлившись, толкнул, и береза всей своей тяжестью придавила Яшку к земле.
— Матушка! — хрипит. — Умоли Господа принять тебя обратно. А за меня не проси: мне прощения нет… Скажи Ему, что ради тебя и всех загубленных любую муку приму с покаянием…
Внезапно вспыхнул ослепительный свет, и возле березы встал грозный Ангел с мечом.
— Пресвятая Богородица! — молвил он женщине, сидящей на повозке. — Вот и еще один раскаялся! Да только душу его я заберу, ведь умер он.
— Забери, милый, — тихо сказала Богородица, — и помоги тебе Бог, ведь так трудно будет его душу у бесов отбить.
— А меч на что? — улыбнулся Ангел.
Яркая вспышка озарила мрачный лес, и не стало ни Ангела, ни Богородицы, ни повозки с лошадью. Мрак же сгустился после света пуще прежнего, так что даже старый филин не смог разглядеть под тяжелой березой задавленного Яшку.
Божья правда требует, чтобы грешник был наказан за свои грехи, и лучше ему быть наказанным здесь, на земле, временно, чем в будущей жизни бесконечно.
Известный петербургский врач Лев Ефимович Яковлев сидел развалясь в кресле-качалке, в своем отделанном дорогим деревом кабинете, болтал в воздухе коротенькими ножками и курил. Неслышно отворилась дверь, и в кабинет тихо вошла красивая темноволосая женщина в длинном атласном платье.
Лев Ефимович не встал, как должен был бы сделать при появлении дамы. Он привык не церемониться с пациентами, кто бы они ни были: мужчины, женщины, молодые, старые, бедные или богатые, лишь бы платили.
Врач он был хороший, все в нем нуждались, и людям приходилось унижаться перед ним, чтобы попасть на прием. Как все небольшого роста мужчины, он был тщеславным и высокомерным. Постепенно высокомерие к людям переродилось у него в цинизм, а позже — и в брезгливое презрение ко всем без исключения, кроме себя.
Себя Лев Ефимович обожал и ценил так высоко, что говорил о себе «мы». «Мы пошли», «Нам бы хотелось» и так далее. И, как многие, обуреваемые гордыней люди, в Бога не только не верил, но поносил Его и богохульствовал где только можно.
Итак, перед ним, скрестив на груди тонкие белые руки, стояла женщина с удивительно глубокими и печальными глазами.
«Ну, сейчас начнет плакать, руки заламывать и просить, чтобы я бесплатно какую-нибудь сироту чахоточную вылечил», — поморщился Лев Ефимович.
— Я вас излечить пришла, — вдруг тихо сказала женщина.
— Что?! — дернулся в кресле Лев Ефимович. — Меня лечить?! Кто вы такая? Как вы сюда попали? Вы записаны на прием?
Он схватил со стола бронзовый колокольчик и принялся с остервенением трясти его. Однако колокольчик не звонил, хотя язычок и бился по его стенкам.
— Что за черт! — рассердился доктор и вскочил с кресла. — Где-то я вас, сударыня, видел, а? Признайтесь, это не вы вчера у Гурвича на пол без чувств брякнулись? Нет? Тогда где же я вас видел?
— Может быть, в церкви? — робко спросила женщина.
— К дьяволу вашу церковь! Бред какой! Я там был однажды, потом плевался целый год. Какое невежество! Придумали какого-то бородатого деда верхом на облаке — и ну себе глупые лбы расшибать! Где он, этот ваш Бог? Вы его видели? И никто не видел! А душа? Сколько раз в анатомичке ни вскрывал человека, никакой души там нет, одни кишки и прочая мерзость.
— Так, по-вашему, чего нельзя увидеть, того и нет?
— Конечно! — вскричал доктор. — Это же наука!
— Значит, и мысли нет, раз ее не видно?
— Но позвольте! Есть прибор, который ее производит, — мозг!
— И вы знаете, как он устроен, как запоминает, как думает, как чувствует?
— Нет, наука пока не совсем уяснила, каким образом осуществляется мыслительный процесс, но…
— Как же можно умом постичь Бога, если человек еще не понимает самого ума, которым он хочет постигнуть Его?
Лев Ефимович оторопело заморгал, пощелкал пальцами, но так и не придумал, что можно было бы сказать в ответ. Сказать было нечего.
— Так вы пришли о Боге со мной поспорить, — прищурился Лев Ефимович и высокомерно посмотрел на женщину снизу вверх. — Извольте! Объясните мне, как этот ваш добренький Бог, который ужасно всех любит, не покончит с войнами, катастрофами, эпидемиями, смертью невинных детей, а?
— Как малое дитя не способно судить о поступках своего отца, так и человек не способен понять дел Господа.
— Ах, во-от в чем дело! — язвительно осклабился Лев Ефимович. — Значит, я, известный на всю Россию врач с университетским образованием, дурнее этого нищего плотника Иисуса? Что же, этот умник, сын Бога, как вы говорите, пошел на позорную смерть, ожидая, что тотчас все люди изменятся. Ха-ха! Глупость какая! Они как были мерзавцами, так и продолжают красть, насиловать, убивать, и сделать Он с этим ничего не может!
— Но те, кто уверовал в Него, спаслись. А другие… что ж, все человеку позволительно, но не все полезно. Каждому воздается по делам его, так же, как и вам.
— Ой как страшно! — захохотал Лев Ефимович, падая в кресло. — И как же в Него уверовать, чтоб не пропасть? Ха-ха-ха!
— Как магнит притягивает не все, к чему приближается, а только железо, так и Бог ко всем приближается, а привлекает только тех, которые схожи с Ним.
— Значит, не удостоился быть схожим с Ним?! Ха-ха-ха! Какое несчастье!
— Бедный… — тихо сказала гостья. — Раз Господа отрицаешь, значит, и дьявола тоже? А он вот, за тобой пришел…
Лев Ефимович резко обернулся и увидел сидящее у него на спинке кресла мерзкое, глумливо улыбающееся существо.
— Нету! Нету Бога! — завизжал пронзительно Бес. — У нас теперь, в аду, жить будешь!!
— Что это?! — прошептал позеленевший от ужаса Лев Ефимович. — Неужели?! — И, схватившись за сердце, грохнулся на пол.
Тихо, безутешно плакала Богородица, ведь ей всех жаль, даже поносящих Сына Ее.
Ангел же так и не появился здесь. Нет его рядом с богохульниками.
Ожог
Каждого дело обнаружится.
— Эх, от трудов праведных не наживешь палат каменных!.. — каждое утро вздыхал Антон Михалыч и, улыбнувшись, принимался за любимое дело — старые книги переплетать.
В одной комнатке его дома, на постеленной прямо на полу чистой скатерти, ожидали своей очереди старые, рваные книги. Посередине же другой, пропахшей клеем и кожей комнаты стоял крепкий стол, а на нем хозяином не самовар, а переплетный станок восседал.
Ни для жены, ни для детей места в доме не было, поэтому Антон Михалыч их и не заводил. Работал он чрезвычайно медленно, по два-три месяца заказчики своих книг не видели, а все потому, что, когда Антон Михалыч брал в руки очередную книгу и начинал бережно листать ее ветхие страницы, он не мог удержаться, чтобы не прочесть что-нибудь, причем почему-то с конца.
Знал, знал Антон Михалыч об этой пагубной для работы страсти, однако каждый раз простодушно думал: «Только конец прочту, и все — и за работу». Так и застывал с книгой посреди комнаты до обеда или до вечера.
Особенно божественные книги любил он. Мудрые старцы в этих книгах о самом сложном говорили так просто и кратко, что иному писателю трех томов не хватило бы, чтобы о том же рассказать. Например: «Постоянно делай что-нибудь доброе, чтобы дьявол всегда находил тебя занятым».