Георгий Владимов – Три минуты молчания. Снегирь (страница 92)
– Да не сообщали же… Типун тебе на язык!
Дрифтер уж не рад был, что так сказал.
– Погоди, груди-то не сминай, никто у нас не утоп. Сень, ты где? Ну-ка, выходи там. Выходи, когда баба требует!
Бичи меня вытолкнули вперёд.
Клавка смотрела на меня и молчала. Клавкино лицо, такое ясное, опять порозовело, но отчего-то она вдруг поёжилась и обняла себя за локти – как в тот раз, на палубе.
– А чего же вы тут стоите? – спросила. – Вахтенный, ты почему их здесь томишь? Они же со «Скакуна» ребята.
– Ну, Клавочка, – вахтенный малость подрастерялся, – это же на них не написано… Представители от команды должны быть, безусловно. Но не в таком же виде.
– А какой ты ещё хотел – от героев моря? Да пропусти, я их в уголке посажу.
– Ну, Клавочка… На твою ответственность.
– На мою, конечно, на чью же ещё… Ступайте, ребята, – она их подталкивала в плечи, – вон туда идите.
Бичи повалили в зал. Но меня он всё-таки задержал, вахтенный.
– А вата-то, – говорит, – зачем? – Выдернул из меня клок и показал ей. – Зашить нельзя? И был бы герой как герой.
– Да, это не годится, – Клавка кинула руку к груди, поискала иголку, но не нашла, потянула меня за рукав. – Пойдём, зашью тебя.
Навстречу нам уже какое-то начальство шло, с четырьмя шевронами. Граков прошёл – опять меня не заметил, за ним кеп и штурмана. Третий всю Клавку обсосал глазами снизу доверху и покачал мне головой. Ещё второй механик наш прошёл и боцман с Митрохиным – все прикостюмленные. Вот, значит, наши представители…
Мы сошли вниз – ещё на несколько палуб, пошли по такому же коридору, только с зелёным ковром. Клавка выпустила мой рукав и взяла за руку.
– Холодная! – Она вдруг остановилась. – Слушай, ты, может, в душ хочешь? Я тебя сведу. Погреешься, пока зашью. Что-то ты у меня совсем холодный.
– Да хорошо бы.
– Ну, чего же лучше!
Из душа какое-то ржанье доносилось. Клавка постучала в дверь туфлей – ответа никакого, сплошное ржанье.
– Ну, да, – сказала Клавка, – жеребцы парятся, это надолго. Лучше я тебя в женский устрою, там-то сейчас никого.
– Да ну его, в женский…
– Пойдём! – опять она меня тащила. – Держись за Клавку, не пропадёшь.
По дороге споткнулась, стала поправлять чулок. Я её поддерживал за локоть.
– Ну, и когда ты меня держишь, – улыбнулась, – тоже, представь себе, приятно.
В женском и правда никого не оказалось. Клавка – опять же туфлей – откинула дверь, втолкнула меня.
– Мойся тут смело, никто не сунется. Успеешь ещё, к самому интересному.
– Как я тебя потом найду?
– Я сама тебя найду. Телогрейку скидывай.
Сама мне её расстёгивала и морщилась. Потом стащила с плеч.
– Надоело – в соли-то ходить?
– Да уж надоело…
– Ну вот, как я хорошо-то придумала. Ну, я – живенько.
Клавка убежала с телогрейкой, и я тогда скинул с себя всё, бросил шмотки в угол у двери. Там для них и было настоящее место. Кабинка была просторная, не то что наша на СРТ, и с зеркальцем. Я себя увидел – волосы слиплись от солёной воды, щёки запали, глаза как-то дико блестят. Тут поёжишься! И куда ещё такого пускать в приличную кают-компанию?
Я встал под душ. Но пошла какая-то тёпленькая, сколько я ни крутил – я всё не мог согреться. Или такой уж холод во мне сидел – в костях, наверное. Или там, где душа помещается. Я всё зубами дробь выбивал и дрожал, как на морозе.
Кто-то ко мне постучался. Я и вспомнить не успел, задвинул я там щеколду или нет, как дверь откинулась. И Клавка сказала:
– Я не смотрю. Вот я тебе зашила. И полотенце тут возьмёешь.
– Спасибо.
Я к ней стоял спиной. Клавка спросила:
– Что у тебя с плечом?
– Ничего.
– Вот именно – «ничего»! Оно же у тебя всё синее. Просто чёрное. Господи, что там с вами было?
– Да всё прошло. Вода вот – еле тёплая.
Клавка подошла, завернула рукав и попробовала воду, потом выкрутила кран, постучала кулаком по смесителю. И там заклокотал пар. Пробку, наверно, прорвало – из ржавчины.
– Видишь, тут всё с хитростью. Ну, теперь хорошо?
– Ещё погорячее нельзя?
– Что ты! Я бы и минуты не вытерпела. Вон как ты намёрзся! – Она помолчала и вдруг припала к моему плечу, к больной лопатке. Я её волосы почувствовал и как покалывает серёжка. – Такой красивый, а плечо – синее. Зачем же так жить глупо!
– Намокнешь, – я сказал.
– Намокну – высушусь. Дай я тебе разотру.
Но не потёрла, а только гладила мокрой ладонью, и это-то, наверно, и нужно было, боль понемногу проходила. И холод тоже.
Она сказала:
– Ты дождись меня. Ладно?
– Куда ты?
– Ну… надо мне. Посидишь, отдохнёшь… Запрись только. А то тебя ещё кто-нибудь увидит.
Опять она куда-то умчалась. А я посидел на скамейке, пока меня снова не зазнобило. И я даже заплакал – от слабости, что ли. И опять стал под душ. Я решил стоять, пока она не придёт. Целый век её не было. И я вдруг увидел, что мне всё равно без неё не уйти – она всё моё барахло куда-то унесла.
Наконец она пришла.
– Хватит, миленький, ты уж багровый весь, сердцу же вредно.
– Куда унесла? – я спросил.
– В прачечную, в барабан кинула. Всё тебе живенько и постирают, и высушат, я попросила. Ты не спеши, там ещё долго речи будут говорить. Халат мой пока накинешь.
– Тот самый? С тюльпанами?
– Тот самый. Какая разница? Девка ты, что ли?
Я попросил:
– Ты отвернись всё-таки.
– Да уж отвернулась. В халате ты мне совсем, совсем не интересен. Не то что в курточке. Правда она утонула?
– Да.
– Ну, приходи давай. Четвёртая дверь у меня налево, по этой же стороне.