Георгий Владимов – Три минуты молчания. Снегирь (страница 56)
– Не узнаю, – опять сказал Граков. – Сам говоришь: «чепуха», а настроение… Этак ты нам бичей деморализуешь.
– Сходим ко мне в каюту, объясню. И акт покажу.
– У тебя уже и акт составлен? Ну-ну. Группового тоже приглашаешь?
– Конечно, – сказал «дед». И подал групповому руку. – Он-то, надеюсь, и поймёт.
Граков опять потемнел, но смолчал.
Пробыли они у «деда» минут пятнадцать. Вышли, заглянули через планширь. Мы гурьбой стояли поодаль.
– Что-то сомнительно, – Граков поглядел на группового. – Как твоё мнение?
Тот опять заглянул, как будто ему мало было одного раза.
– Не мешает прислушаться к Бабилову.
– А мы что делаем, Иван Кузьмич? – Граков спросил досадливо. – Мы разве не прислушались? Но надо же решать по существу.
Групповой пожал плечами. Решать ему очень не хотелось. Граков подождал и отвернулся от него.
– Что ж, Сергей Андреич. Твои соображения, конечно, весомые. Тем более ты акт составил. Стал, так сказать, на официальную точку зрения. Тем самым ты с себя ответственность как бы снимаешь…
«Дед» как будто не слушал его, смотрел на фарерские сопки.
– Ну, естественно, ты о безопасности обязан думать. На то ты и стармех. Никто тебя не осудит, если ты находишь, что судно – аварийное и надо его вести в док. В таких случаях лучше, как говорится, перестраховаться. Никто не осудит, ты прав. Но стране рыба нужна, вот в чём дело. Мы все это помним. Стране нужна рыба.
«Дед» поглядел на него как-то устало.
– Стране тоже и рыбаки нужны.
Граков засмеялся, оценил шутку.
– Метафизик ты, Сергей Андреич. Отделяешь людей от дела. Ну, что ж… Вот они-то пусть и решают. А, рыбаки? Как – уйдём в порт или останемся на промысле, выполним трудовой долг? Тут первое слово – команде. Не возражаешь?
«Дед» чего-то сказать хотел, но повернулся и пошёл прочь. Мы расступились, дали ему пройти.
– Ну, утопленники, – Граков к нам подошёл, – ваше слово! Никто за вас его не скажет. Опасность некоторая, конечно, есть. Бабилов механик знающий. Но и мы с вами тоже кое-что знаем. Как люди плавают. В каких, понимаете, условиях. Когда необходимость велит. Про это ведь в акте не напишешь…
Мы стояли толпой, переминались. Потом Шурка спросил:
– Ну, дак чего? В порт, значит, не идём?
Граков ему улыбнулся.
– Хочешь, чтоб я тебе приказал? А я, наоборот, тебя хочу послушать, твоё мнение.
– А чего меня слушать? На жопу поглядеть, как нам её поцеловали.
– Это ты называешь «поцеловали»? Я думаю, это по-другому называется. Это на вашу жопу только «обратили внимание». Так точнее будет, верно? Да сам же ваш Бабилов – слыхали? – «чепуха», говорит, заварить – раз плюнуть.
Я сказал:
– Он не про это говорит.
Шурка от меня отмахнулся, чуть не со злостью.
– Да будет вам хреновину плести с твоим «дедом»! Помешались на этой заплате.
Граков переглянулся с групповым.
– Я ж говорю, совсем он их деморализовал.
Тот лишь плечами пожал, не ответил. Тут Ванька Обод вперёд выступил.
– Лично я вот списаться хочу… Это как, можно или нет?
Граков поглядел на него строго. Ванька весь ужался.
– Как фамилия?
– Да чо «фамилия»? Вопрос нельзя задать?
– Ну, а всё-таки, фамилия у тебя есть? Или ты её стесняешься? Вот у меня – Граков, все знают. А ты у нас – беспризорный, что ли? Иван, не помнящий родства?
Ванька помялся, выдавил из себя:
– Чо это не помнящий? Иван Обод я…
– Родила, наконец! Значит, списаться хочешь, Иван Обод? Товарищей бросишь?
– К доктору я на приём записан. Ещё раньше.
– Болен, значит? Плохо себя чувствуешь? Это другое дело, прости. Это вопрос не принципиальный. Конечно, держать не будем. Причина вполне уважительная.
Бондарь спросил:
– А другим нельзя? Ребров моя фамилия.
– Можно, Ребров. Представь себе, можно. Каждый, кто хочет списаться, может это сделать. В установленном порядке. Подать заявление капитану, получить у второго штурмана аттестат и так далее. Держать никого не собираемся. Боязливые да робкие нам не нужны. Коллектив у нас здоровый, а от балласта освободится – ещё здоровее будет. Так, орлы?
Он улыбался, всё своё золото выставил, а руку положил на плечо – тому, кто поближе. А ближе всех к нему Митрохин стоял, чокнутый наш, моргал белёсыми ресницами. И тут он весь встрепенулся, покраснел, даже затрясся – от злости, что ли, или знамение ему привиделось.
– Что мы стоим, действительно, лясы точим! Работать надо! Чиниться. А думать – не хрена, ребята. А ну, айда работать!
– О-о! – Граков удивился даже, потрепал его по плечу. – Гляди-ка, Иван Кузьмич. Мы тут насчёт железа беспокоимся, а на этом железе – ещё люди плавают!
Чокнутый наш рванулся – куда-то чего-то вкалывать.
– Ну, ребятки, – Граков нам сказал. – Давайте-ка, действительно делов у нас хватает, не будем розовым мечтам предаваться.
Мы постояли и разошлись. Тут лишь заметили, что сварщики уже протянули провода к корме, притащили с катера пару стальных листов. А всё – пока мы лясы точили.
– Веселей, веселей на палубе! – Это уже старпом покрикивал из рубки. – Заспались.
Шурка с ним задрался:
– Сиди там. Скажи спасибо, что не разжаловали.
– Ты с кем разговариваешь?
– С кем! С тобой.
– А ты глаза разинь. Ты не со мной с одним.
А за ним, действительно, кеп стоял – хмурый, шапку на брови надвинул. К нему тоже как будто относилось.
– А я вообще говорю. Кой-кого не мешало бы разжаловать!
Кеп там отошёл вглубь. Я Шурку взял за рукав, увёл от греха подальше.
Отдраили трюма, стали бочки катать на полубак. Это – чтобы корма задралась. Всё делали молча, но каждую минуту готовы были сорваться. Так оно вскорости и вышло.
Кепу идея пришла – на полубак ещё и сетей натаскать. Это нужно весь порядок, уложенный для выметки, разрушить, а потом его снова набирать. И много ли толку от сетей – в них, в каждой-то, тридцать кило весу; это чтобы увеличить дифферент на сантиметр, нужно сеток полста, не меньше. Мы их таскали, таскали, потом соображать начали – что же это мы делаем? А вернее – дрифтер обо что-то споткнулся. И озверел.
– Посылают командовать лопухов на нашу голову, так их и так и разэтак!
А тихо было, и кеп, конечно, услышал. Он уж, поди, и сам не рад был, что такая идея ему пришла, но команда отдана, отменить – амбиция не позволяет.