Георгий Виноградов – Русский школьный фольклор. От «вызываний Пиковой дамы» до семейных рассказов (страница 202)

26. ПА. Кадлуёивци Застанивского р-на Черновицкой обл.

27. ПА. Серафинцы Городенковского р-на Ивано-Франковской обл.

28. ПА. Челхов Климовского р-на Брянской обл.

29. ПА. Ветлы Любешовского р-на Волынской обл.

30. ПА. Тонеж Лельчицкого р-на Гомельской обл.

31. ПА. Челхов Климовского р-на Брянской обл.

32. ПА. Крылос Галичского р-на Ивано-Франковской обл.

33. ПА. Нобель Заречненского р-на Ровенской обл.

34. АА. Зап. А. Л. Топорков от девочки лет 10. Пос. Мурино Ленинградской обл. 1983. При произнесении текста дети играют вдвоем, взявшись за руки и делая движения руками, хлопки разного рода и т. п. Слова «А дзуба швили» (2-й стих) девочка каждый раз произносила по-новому, в частности: «А дзуба дони».

35. АА. Зап. Е. Б. Владимирова от Лены Путьковой (12 лет) из Гомеля. 1982.

36. ПА. Оброво Ивацевичского р-на Брестской обл.

37. ПА. Стодоличи Лельчицкого р-на Гомельской обл.

38. ПА. Дер. Партизанская Хойницкого р-на Гомельской обл.

39. ПА. Дер. Бездеж Дрогичинского р-на Гомельской обл.

40. ПА. Грабовка Гомельской обл. и р-на.

41. АА. Из письма С. Б. Борисова. Февраль 1994 г. Примеч. собирателя: Тексты «Дюба-дюба» впервые зафиксированы в пионерлагере Свердловской обл. в 1981 — 1983 гг. Варианты записаны там же и впоследствии в Шадринском пединституте от студенток в 1986 — 1989 и 1993 гг.

42а. АА. Зап. А. Л. Топорков от девочек 14 лет. Ленинград. 1982. Песенка входила в живой репертуар. В припеве в слове пуяси вместо п свистят, в слове пурпурики вместо п тарахтят губами.

42б. АА. Из письма С. Б. Борисова. Февраль 1984 г. Записано в пионерлагере г. Шадринска в 1978 г.

43. АА. Самозапись Светы Захарченко (15 лет). Ленинград. 1982. Саму песенку Света не помнила.

44. АА. Из письма С. Б. Борисова. Февраль 1994 г. Песенка бытовала в 1982 - 1983 гг.

Детские утопии, или игра в страну-мечту как явление детского фольклора

С. М. Лойтер

До недавнего времени наше знание о детских играх базировалось главным образом на фольклорно-этнографических источниках XIX — XX веков[185]. Они дали тот богатый и разнообразный материал, который позволил исследователю детского фольклора М. Н. Мельникову выделить четыре типологические группы детских ролевых игр, используя в качестве их определяющих признаков 1) структуру и 2) способ воплощения художественного образа[186]. Четвертая группа — игры-импровизации, которые, по словам М. Н. Мельникова, не связаны с отдаленными культурами, отражают современную жизнь и отличаются неустойчивостью и сверхтекучестью. И это одна из причин того, что примеры игр-импровизаций в книге единичны, носят случайный характер и, по существу, лишь иллюстрируют способность детей к подражанию и перевоплощению[187].

Между тем среди множества импровизационных игр видное место занимает разного рода мечтательство. Одни мечтатели планировали и пытались осуществить «побег» в Америку, к индейцам (см., напр., «Мальчики» А. П. Чехова), другие создавали свой обособленный от взрослых и обыденной жизни воображаемый мир где-нибудь в укромном уголке, во дворе или на чердаке, где появляются не видимые для посторонних глаз товарищи. Одна из форм такого мечтательства — игры-импровизации в утопическую страну-мечту. Они не раз описывались в мемуарах и художественно воплощены в литературе, но никогда не учитывались и не осознавались как явления детского фольклора[188]. Это объясняется тем, что долгое время изучался и записывался в основном фольклор крестьянских детей. Городской фольклор вообще, и детский фольклор города в частности оставались вне поля зрения исследователей[189].

Мы располагаем обширным материалом о бытовании детских игр-утопий. Это и автобиографические повести о детстве, и воспоминания, и дневники, и собственно детская литература, которая в своей «лучшей части является изводом из детского фольклора»[190]. Фольклорная культура может изучаться по разным источникам. Именно использование нетрадиционных источников позволило выявить в последнее время такие пласты, жанры и формы фольклора, которые раньше по разным причинам не записывались и не изучались[191].

Основанием для игры в страну-мечту является та особенность психической деятельности ребенка, которая, по словам Л. С. Выготского, характеризуется «своеобразным отношением между процессом эмоций и процессом мышления и создает тот сплав, который мы называем мечтательной формой воображения». Она и является предпосылкой «утопических построений <...> с ясной установкой на то, чтобы построить известный фантастический образ, относящийся к будущему»[192]. Исследуя эту особенность детского сознания, голландский ученый Иохан Хейзинга говорит о «способности находить свой путь к прекрасному миру мечтаний» и «способности переноситься в страну безоблачных грез и фантазий»[193].

Энергии мечты и «силе веры, которой обладаешь только в детстве», обязан Л. Н. Толстой одним из самых важных переживаний и впечатлений той поры — тайной игре в «муравейных братьев». Вымышленная Фанфаронова гора, где «все люди сделаются счастливыми», «зеленая палочка» и «муравейное братство» — это воплощение детской мечты о всеобщем благоденствии и равенстве[194].

«Страна без имени и территории, куда мы в детстве бежим», проходит через все творчество М. М. Пришвина: сначала она появляется в книге «За волшебным колобком» (1908), затем в детских грезах автобиографического героя «Кащеевой цепи» Курымушки (20-е гг.) и, наконец, в книге всей его жизни — «Дневнике», где, говоря о памятнике, который он хотел бы поставить своим писательским трудом детским мечтам, называет «страну такого незабываемого счастья, куда мы в детстве бежим».

Комментируя в книге воспоминаний «Человек и время» описанную в автобиографической «Повести о двух сестрах и волшебной стране Мэрце» (1919) открытую в детстве страну, Мариэтта Шагинян говорит: «Понемногу рождался удивительный детский эпос, который мы с сестрой сочиняли, играя в нашу первую большую игру — в „Мэрцу”. Это была далекая и лучезарная страна. <...> Все эпосы мира всех народов мира имеют, по-моему, черты глубокого сходства. Это детство человечества, детство начального ощущения Времени, когда складываются первые контрасты света и тьмы, белого и черного, добра и зла, родного и чужого»[195].

«Страна», к которой человек стремится в детстве и «творит свою сказку о действительности» (М. М. Пришвин), — это осуществление мечты о мире, где все обладают счастьем как нормой, красотой как нормой. Каким бы отдаленным ни показалось наше сравнение, детские импровизации в утопическую страну вызывают ассоциации с крестьянскими социально-утопическими легендами о «далеких странах», открытыми и исследованными К. В. Чистовым. Беловодье, Новые Острова, Ореховая Земля, Анапа — это не конкретные географические названия, а «поэтический образ вольной земли, образное воплощение мечты о ней»[196]. Эти легенды, связанные с исторической эпохой, явились реакцией на крепостнический строй. Причины их социальные. Как уже отмечалось, у детской игры в «страну»-мечту иные истоки. Тем не менее можно говорить об общих законах поэтического мышления, преемственности моделей сюжетов, о так называемой «типологической преемственности» (термин Б. Н. Путилова). «Страна» в детской игре-мечте — особый, уникальный континент, духовный континент детства. «Страна» — и определенный поэтический символ.

Протяженная во времени импровизация-игра в «страну» оказывается той современной формой детского фольклора, которая обнаруживает «живучесть мифологии». Она актуализирует мысль Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского о том, что мифологический тип мышления может принадлежать и немифологической культуре, что «мифология в той или иной степени может наблюдаться в самых разнообразных культурах и в общем обнаруживает значительную устойчивость в истории культуры». И эта устойчивость оказывается «предметом непосредственного наблюдения при обращении к миру ребенка», ибо детское мышление, как утверждают авторы статьи, является «типично мифологическим»[197].

Основанная на «мифологической логике», «подчиненной гармонизирующей и упорядочивающей целенаправленности»[198], игра-импровизация в страну-мечту содержит в себе тенденцию к созданию своей модели мира, соединяющей мифологическое сознание и мечтательную форму детского воображения. Этот синтез и есть первооснова игр-утопий с их образом идеальной, «благословенной» страны. Страна-утопия — потому что в ней «никто не бывал», потому что это «место, которого нет»[199], которое надо выдумать. Интересно, что пристрастие детей всего мира играть в страну-утопию и создавать силой своего воображения удивительные мифы заметил в начале нашего века английский ученый Джемс Селли, предлагавший составить «сравнительную детскую мифологию хотя бы для того, чтобы посмотреть, в какие места на земле и во вселенной детский ум способен помещать сказочные существа»[200].

«Страна» как детский миф о мире[201]. Сконструированная путем творческой переработки жизненного и особенно книжного опыта, жизненных и книжных впечатлений, «комбинировании их и построении на их основе новой действительности»[202], детская страна-мечта имеет свой «мифологический баланс» между представлением об окружающем мире и его «объяснением и нормами поведения для восстановления единства и упорядоченности»[203]. Это единство и упорядоченность особого свойства. Они определяют логику и природу страны-мечты.