Георгий Свиридов – Тайна Черной горы (страница 93)

Данька Слон неплохо, даже, можно сказать, хорошо работал в штольне, в ударной бригаде ухватистого Семена Хлыбина, бывшего старателя, и зашибал приличную монету. Он был из того числа ребят, которые избалованы местной славой, которые любят, чтобы их обязательно замечали и выделяли, ставили всюду в пример. Данька Слон никогда не стеснялся и не смущался. К тому же еще он был нагло нахален и жаден до женщин. Его крупные, слегка навыкате, зеленоватые глаза, как пузыри, постоянно рыскали и зарились на баб-молодок. Он нюхом чуял и угадывал, где «может отломиться», выбирая таких, которые худо и не в ладах жили со своими законными мужьями. Оскорбленные мужики не раз собирались проучить Слона, но Даньку их старания только веселили. Он мог запросто от коллективного наскока отмахнуться, а по отдельности справиться с любым. За время действительной службы штангист-тяжеловес прошел еще и хорошую школу бокса, выступая на армейских и окружных чемпионатах, так что мог дать отпор хоть кому. И нагло продолжал, как хороший осанистый судак, безнаказанно плавать среди рыбок-молодух, выбирая из их стаи себе ту, которая больше его манила и к которой его притягивало желание.

Он машинально скользнул взглядом по стене, по висевшему над кроватью охотничьему ружью. «До моей Линки-Галинки руки протягавает», – обидно подумал Василий и остро почувствовал, как в его груди оскорбленно и тяжело забухало сердце. И все вокруг как-то враз потускнело и похолодело. К чувству обиды вдруг сильной струей вмешалось чувство законной своей правоты, которое подхватило его и закрутило. Закрутило сначала по комнате, по кухне, а потом заставило торопливо одеться, вывело на крыльцо, на свежий ночной простор.

Ноги сами несли его в сторону Дома культуры. Луна, словно подвешенный над вершиной Мяочана крупный фонарь, ровно и слабо освещала поселок, который притих и насупился под мохнатыми снежными шапками, укрывшими дома по самые брови-окна. На улице было безлюдно. Только в морозном воздухе слышались тюканья топоров да кроткий стрекот бензопил. При свете луны запасливые люди заготовляли дрова на будущую топку. У кого-то на полную катушку играла радиола, и над поселком разносился голос певицы, которая пела про девушку Мари, которая не может «стряпать и стирать, зато умеет петь и танцевать», и кому достанется такая краля, то тот станет «счастливым из мужей».

Василий криво усмехнулся, поскольку песня, как ему показалось, адресовалась и ему непосредственно. Сердце его забилось еще тревожнее. В воздухе пахло домашним дымом и таежной хвоей. «Надо ее сыскать, – подумал он о своей Линке-Галинке. – Сыскать!» Грудь его затопляла беспредельная любовь и добрая жалость к своей вредной и по глупости капризной жене.

И тут его словно бы кто толкнул в спину. Василий остановился и обомлел. Он увидел Слона и свою Линку-Галинку. Они прошли в кругу света, который струился от электрической лампочки, подвешенной на длинном столбе возле конторы, прошли рука об руку, как сквозь светлый день. Василий даже зажмурил глаза, не веря своим зрачкам, и снова открыл. Они! Манохин глотнул морозного воздуха. «И к кому, к кому прилепилась, а? К Слону пучеглазому! Да разве он на серьезное чувство способен? Пустоболка и верхогляд, щупающий податливых молодух, вот кто он! – зло подумал Василий и даже еще заглянул вперед. – Кому же потом ты будешь нужна, а? Мне? Да я, может статься, и принять обратно не захочу и не пожелаю».

Думая так, он стоял поперек дороги с одним желанием обиженного мужика, порешившего окончательно вернуть себе то, что у него незаконно отобрали и пытаются присвоить. И в голову полезли разные жестокие наказания, которые он за все это учинил бы ей без жалости и сожаления. Вспомнил вдруг, как позапрошлым летом один буровик учинил свирепую шутку над своей гулящей не в меру горластой женой, которая, чтоб скрыть свои грехи-проделки, изводила словами, цеплялась и придиралась к каждому пустяку. Слушал он ее, слушал, а потом и не стерпел. Напился для храбрости, став пьянее злой водки, и в таком виде заявился домой. Но едва только жена открыла свой рот, чтобы выхлестать его попреками, как он, ничего не говоря, молча взял ее в охапку, вынес во двор, где стояли пустые бочки для засолки капусты. Усадил ее в самую крупную, ладонью вдавил внутрь и, перевернув, покатил с грохотом и ее воплями по улице вниз к берегу Силенки, где и спихнул в воду. Бочку тогда еле изловили, а жену его, зеленую от испуга и страха, увели под руки в поликлинику, где долго успокаивали каплями да микстурой. Она тут же быстро собралась и навсегда уехала.

Василий даже мысленно засмеялся, вполне довольный таким наказанием, и на мгновение представил себе, как он свою неблаговерную, словно ту царицу из пушкинской сказки, затискает в бочонок и спустит по камням до жгучей речной воды. И тут же подумал, что «на такие зверства он не сподручен…» И еще подумал, что терпел и будет дальше терпеть, да учить ее уму-разуму доступными благородными средствами.

Они приближались. Шли, прижимаясь друг к другу. Было видно, как рука Слона, явственно белевшая тыльной стороной рукавицы на темном мехе цигейковой шубки, неспокойно двигалась и гладила выпуклую грудь. Василий нехорошо скривил рот, хотел матерно закричать, но слова куда-то пропали, а сердце захолонуло и провалилось, как камень в холод проруби.

Василий взбычился и сжал кулаки. Но голова Слона в пушистой меховой шапке замаячила настолько высоко, что он усомнился в своей способности ее достать кулаком, даже подпрыгнув, и сразу ощутил себя беспомощным и неуверенным, словно выскочил нагишом на улицу.

Они узнали его, не доходя шагов десять. Остановились. Пошептались. И двинулись по утоптанной снежной дороге, норовя обойти Василия стороной.

– Ты… Ты куды-и? – выдохнул Василий, хватая жену за рукав с отчаянностью. – Возворачивайся домой!

Данька Слон, высвободив мягкий локоток из цепких и жестких пальцев взрывника, отстранил Галку и сам встал горой перед Василием. Он был мужчиной галантным и веселого нрава. Наступая своими тяжелыми башмаками Василию на носки, оттеснил его чуток в сторону и тихо так, мягким уважительным голосом, словно разговаривал с чуть живым пенсионером-инвалидом, которого никак нельзя было не жалеть, произнес:

– Ладно, Васёк, не шебуршись под ногами. Отваливай в свою халупу.

– Один я, что ли? – поперхнулся от обидной злости Василий.

– Ну!

– А… а ты, выходит, что? Останешься с ней?

– Дык нужно ж кому-то сопровождать женщину молодую.

Василий взвился от таких слов. В голове помутилось. Он чуть отступил, чтобы прыгнуть и достать кулаком до подбородка Слона, но зацепился каблуком о какую-то льдистую колдобину, зашатался и чуть не упал.

– Ты!.. Ты, гадский рот!..

Слон остановился. Добродушный настрой слетел с его лица. Он хорошо знал невидимую границу, переступать которую никому не дозволял, ту границу, переступив которую, никак нельзя не отвечать на обидное оскорбление. И начал подумывать о том, как бы убрать с пути Василия, да чтоб без лишней возни и чтобы Морячок понял, что не стоит особенно осложнять отношения с ним, с Данькой Слоном.

– Не надо, Вась! Не переходи на оскорбления, – посоветовал он, как бы предупреждая в последний раз.

– Шастай в сторону, отвали! – вмешалась вдруг Галка, и в ее неспокойном голосе явственно зазвенела натянутая струна женского нетерпения. – Не мешай нам беседовать с глазу на глаз. Не мешай нам репетировать роли!

– Да я… я в гробу видел вашу репетицию! – взвился окончательно выведенный из себя Василий. – А ну, домой! Пошасталась и – хватит!

Дальнейшие события произошли явно не так, как наметил Василий. Данька Слон протянул к нему длинные, как оглобли, руки, достал, оторвал от земли и, приподняв, высвободил одну руку, тут же eю нанес короткий боковой удар по подбородку.

Теряя сознание, Василий запомнил, как он стремительно взлетел и опустился, ощущая спиной и затылком пружинисто-слежалый снег на обочине дороги. И как сквозь туман видел, как Слон с его женой удалились медленным прогулочным шагом. Мимо здания конторы, в окнах которых стыла темная ночь, мимо магазина и парикмахерской, направляясь в конец поселка, где длинными кирпичами стояли бараки…

Очнувшись, Василий долго сидел на снегу, утирая и разминая затекшую скулу. Встал и двинулся домой. Он шел не столько растерянным и полуизбитым, сколько внутренне опустошенным, словно лишился чего-то такого важного, без чего уже была невозможной его дальнейшая жизнь.

В доме было тепло и уютно. Не раздеваясь, он прошел по вымытому полу, оставляя следы, остановился около шкафа. Поискал глазами начатую бутылку. Наполнил стакан. Выпил стоя, молча разглядывая свое отражение в темном окне.

– Гадский рот! – выругался еще раз он в адрес Слона и с обидной болью в сердце подумал о том, что неужели нельзя ничего сделать и наказать обидчика?

И его взгляд снова остановился на двухствольном ружье, которое висело на стенном коврике над кроватью.

– Ишо поглядим, чей верх! – сдавленным шепотом произнес Василий, снимая со стены тульскую двухстволку.

Достал из комода и патронташ, набитый заряженными патронами, застегнул его поверх полушубка.

Путь до щитового барака, где в отдельной комнате жил Данька Слон, он проделал скорой рысью. Василий спешил, боялся, что на ночь закроют на замок наружную дверь, и тогда ему внутрь никак не попасть. Но дверь, на его счастье, оказалась еще открытой, несмотря на такой поздний час.