Георгий Свиридов – Тайна Черной горы (страница 77)
– Догадываемся, – отозвались сразу несколько человек.
– Ну и как? – спросил секретарь парткома.
– Дело нужное, да только никаких условий нет.
– Тогда ответьте нам на основной вопрос: хотите детей учить или нам других педагогов приглашать? – спросил Воронков.
– А где учить их? Под елкою-сосною?
– Сначала дайте нам ответ: хотите? – Казаковский внимательно, словно видел впервые, всматривался в каждого.
– Разумеется! Стосковались по родному делу, – послышались дружные ответы. – За нас наши дипломы говорят!
На том, первом, совещании «педагогического совета» было решено главное – создать в поселке свою начальную школу. Создать своими силами. И Казаковский стал ее директором, чтобы придать сразу же, с первых шагов становления школы, надлежащий ей авторитет, хотя, как общеизвестно, в геологических вузах учительских дипломов не выдают. Но по-другому он и не мог поступить, поскольку и в этом нужном деле пришлось брать всю ответственность на себя. Школьным директором он стал не то что неофициально, а, можно сказать, самозванно и почти подпольно. Никто его не назначал на эту должность и, конечно, не утверждал. Но так требовала жизненная обстановка, и он это хорошо понимал: школа из обычной общеобразовательной силы в условиях таежного поселка превращалась в фактор социально-экономический, в тот мощный магнит, который притягивал и помогал удержать в экспедиции многих нужных специалистов, имеющих детей, особенно младшего школьного возраста.
На следующий день нашли и подходящее здание. В поселке заканчивали строительство новой лаборатории. На расширенном заседании парткома, которое транслировалось по местному радио, как и все иные совещания, приняли решение: быстрее достроить, вернее, накрыть крышу сруба и переоборудовать его под школу, а под лабораторию начать строить новый дом.
Весть эта мгновенно облетела поселок, и не только в часы стройповинности, а до глубокой ночи в школе звенели пилы, стучали молотки. На объекте трудились с особым энтузиазмом, особенно те, у которых были дети-школьники. В помещении быстро сделали нужные перегородки, и в результате получились три классные комнаты, учительская и раздевалка. Из оструганных досок спешно сбивали столы и скамейки. Красили в черный цвет листы фанеры для классных досок.
В Хабаровске, в управлении, Казаковский нашел и понимание и поддержку. Там многие руководители хорошо знали, что такое таежный уют и что означает для экспедиции своя школа. А вот в райисполкоме, особенно в районном отделе народного образования, геологи не встретили поддержки. Из района последовали категоричные приказы:
– Закрыть! Немедленно! Прекратить самодеятельность!
Но Казаковский не реагировал на грозные окрики. И 1 сентября, как и по всей стране, состоялось торжественное открытие своей начальной школы. Торжественное, но не официальное.
День на редкость выдался по-летнему теплый, солнечный. На лужайке перед школой выстроились дети. Нарядные, в школьной форме. С цветами в руках. Тут же и родители, радостные и взволнованные. И не менее их взволнованные учителя. Они, как и до этого дня, числились на своих прежних должностях, поскольку ни сметы, ни штатов для школы так и не выделили. Но это их мало тревожило, поскольку свершилось главное – они приступили к работе по своей профессии. Среди толпившихся родителей Казаковский увидел и маркшейдера Петряка, и шофера Степаныча, и буровика Сурикова, и многих других. Вдруг к нему быстро подошла молодая женщина и протянула букет цветов. Он узнал ее. То была бойкая жена токаря Селиванова.
– Спасибо вам! – сказала она и, засмущавшись, пошла в сторону.
Казаковский и секретарь парткома сказали напутственные слова. На мачте взвился алый стяг, и небольшой духовой оркестр заиграл Гимн. Потом наступил долгожданный миг.
– Внимание! Первый звонок на урок! – Евгений Александрович, взглянув на часы, выждал, пока минутная стрелка не подойдет к половине девятого, и включил электрический звонок.
Раздалась веселая переливчатая трель, которая тут же утонула в аплодисментах и радостных восклицаниях. В Солнечном прозвенел первый школьный звонок. И учителя чинно и с подобающей торжественностью повели школьников в новые классы.
А под вечер в кабинете Казаковского зазвонил длинный телефонный звонок. Он сразу понял – вызывает междугородная. На проводе – секретарь райкома партии.
– Казаковский? Тут на тебя опять жалуются, – в басовитом голосе Виктора Григорьевича слышались нотки недовольства и раздражения. – Из районо. Где ваши дети? Почему не приехали на занятия? Или у тебя там своя подпольная школа появилась?
– Не подпольная, а самая обыкновенная, – ответил Казаковский как можно спокойнее и деловитее, зная взрывчатый властный характер Виктора Григорьевича. – И работают в ней учителя с дипломами.
– Ты мне мозги не пудри, отвечай прямо, – гудел в телефонной трубке голос Мальцева. – Штатное расписание на школу имеешь?
– Пока нет, – ответил Казаковский.
– Что значит – пока? Нет у тебя штатного расписания по школе. Никто его не утверждал. И сметы расходов нет. Вот и получается сплошное нарушение порядка. Одним словом – партизанщина! А за это ответ держать придется тебе лично. – И, сделав паузу, снова загремел: – Ты получал из района бумагу? Почему не выполняешь распоряжение? Тут у меня в кабинете находится начальник районного отдела народного образования. Милая женщина, она вся извелась из-за ваших партизанских фокусов, поскольку несет персональную ответственность за все образование по району.
Казаковский встречался с этой «милой женщиной». И не один раз. Непробиваемая как броня и бесчувственная до каменной прочности. Ее нисколько не тронули доводы геологов, что их дети мучаются с ежедневными поездками. Она с удивительным упорством, достойным лучшего применения, стояла на своем: школа в Солнечном незаконная, значит, ее следует закрыть.
– Этой милой даме посоветуйте, Виктор Григорьевич, не слать бумаги, а приехать к нам в Солнечный самой, посмотреть и убедиться, что никаких нарушений школьной программы не делается. Да попутно хорошо бы ей подсказать и помочь, поделиться опытом с нашими педагогами. Не так уж часто в районе строятся новые школы, – ответил Казаковский. – А сегодня мы торжественно открыли свою школу. Вот поэтому и не послали автобусом детей вам в город.
– Не срывай кампанию по народному образованию. Анархии у себя в районе мы не допустим! Так что придется тебе самозваную школу сегодня же закрыть и готовиться на бюро райкома, где тебе, будь уверен, второй выговор уже обеспечен.
Первый выговор Казаковский получил летом, во время сенокоса. Геологоразведочная экспедиция по разнарядке райкома партии, как и остальные промышленные организации района, выделила людей на заготовку сена. Может быть, даже больше, чем другие. И транспорт для перевозки сена. Хотелось помочь району в заготовке кормов, хотя у себя в экспедиции дел невпроворот: полевой летний сезон в полном разгаре, каждый человек на учете. Да к тому же только начали закладывать вторую штольню на Фестивальном, а там хлынули неожиданно подземные воды… Одним словом, своих забот было по горло. Естественно, на заседании бюро райкома Казаковский не смог точно назвать цифры по сенокосу. «Сколько у тебя людей выехало, знаешь?» – спрашивал Мальцев. Казаковский назвал количество командированных, мысленно вспоминая, как их персонально каждого по одному с превеликим трудом выделили из штолен, буровых, конторы, ремонтных мастерских… «А сколько вчера вышло на поле?» – допытывался секретарь райкома. Этого Казаковский не знал. «А сколько они накосили?» – бил вопросами Мальцев. И этого Казаковский не знал. Он надеялся, что такие сведения в райком должны были бы поступать непосредственно из колхозов, с мест заготовок сена. И об этом сказал вслух.
Тогда и взорвался Мальцев. Нет, он не кричал своим мощным хрипловатым басом, даже особенно не повышал голоса. Он встал из-за стола, прошелся по кабинету. Рослый, седоволосый, озабоченный, и на его суровом крупном лице, изрезанном морщинами, можно было читать сплошное недоумение и негодование. Он встал напротив Казаковского и выпалил: «Если сам начальник ничего не знает, – он убийственно подчеркнул голосом слова ‘‘сам начальник’’ и ‘‘не знает’’, – то уже одно это показывает, как он относится к выполнению партийного задания! Предлагаю за халатное отношение к важному государственному мероприятию объявить товарищу Казаковскому выговор!»
Все тогда как-то сразу притихли. Никто ему не возразил из членов бюро райкома. Казаковский где-то подспудно чувствовал, что создавшаяся неблагоприятная обстановка в районе с заготовкой сена требовала каких-то решительных мер и секретарь райкома пошел на ужесточение, на волевой нажим. Понимал и то, что, наказывая его, начальника крупнейшей и притом самостоятельной экспедиции, Мальцев рикошетом бил и по остальным руководителям предприятий. Но в то же время Казаковскому было и обидно: за что? За какие грехи? Он вспыхнул. Встал. Однако внешне не показал своего состояния. Сдержал себя. Только пожал плечами и произнес фразу, которая как-то сразу родилась в его сердце, – фразу, которую потом часто будут вспоминать и в райкоме и за его стенами: «Ну, если коровы будут сыты не сеном, а моим выговором, выносите, я буду доволен!» И сел. Выговор ему тогда все же вынесли. Правда, спустя несколько недель его отменил обком партии, вмешался сам Алексей Павлович, хотя Казаковский не жаловался и не обращался к нему.