Георгий Свиридов – Стоять до последнего (страница 69)
Но никогда — ни в мариупольском парке, ни в Ленинграде — Кульга не ощущал такого непонятного, пьяняще сладостного состояния, от близости, от легкого прикосновения, от которого у него толчками идет кровь, туманит голову, кружит и, словно набатом, гулко бухает в грудь и сердце, и он видит, ощущает ее близко, ее поднятое к нему загадочное лицо, мерцающие глаза и коротко остриженные темные волосы, которые шевелит ветер. Косы свои Галия срезала вчера, перед самой отправкой, и теперь, как ему казалось, выглядела еще красивее.
Она лежала на сене без сапог, без ремня, расстегнув гимнастерку, и ему сверху была видна при лунном свете ложбинка между ее грудями, что, сужаясь, катилась живым ручейком вниз, в темноту, где под гимнастеркой от дыхания вздымались тугие округлости, и от того колебания, от знойной, убегающей вниз ложбинки ему в лицо ударило жаром.
— Милый… Мой милый… — она беззвучно шевелила губами и тянула к себе его руку. — Милый…
Выше локтя задержалась, повела щекой, нащупав рубец шрама. Потом осторожно и нежно потрогала его кончиками пальцев, словно там была открытая рана, провела по неровному рубцу. И застыла.
— Это когда, милый?.. Тебе было больно, да?.. Я поцелую… — и припала губами, не ожидая его слова, к неровно сросшемуся шраму. Припала нежно, еле ощутимо, и потому так трепетно. Кульге казалось, что тот грубый рубец портил ему руку, он старался не засучивать рукава повыше локтей, чтобы не открывать шрама. И целовать его было нечего, потому что синий грубый рубец, наверно, неприятен для губ.
Кульга помнил тот миг, когда полоснул осколок по руке. То было под Пушкиным. Они выскочили из танка и под огнем старались сцепить и надеть сбитую снарядом гусеницу, а она, тяжелая, не поддавалась. Но танкисты орудовали ловко, быстро, пуская в ход лом, молоток. И в самый последний миг, когда связали звенья, полоснуло по руке, словно ударило чем-то тяжелым… Перевязывали рану уже в танке, разорвав рукав комбинезона. В госпиталь Кульга не ложился, воевал с забинтованной рукой, видать, оттого и вышел такой грубый рубец.
— Мой милый…
Галия припадала губами к неровно заросшей ране еще раз и еще, прижимаясь ко всей его руке, и он ощущал тыльной стороной ладони упругость ее груди, сквозь ткань гимнастерки чувствовал биение ее сердца, ее дыхание, и рука становилась без кожи, сплошным обнаженным нервом, по которому к нему текли сближающие их токи. И он цепенел от наливающейся горячей тяжести, кровь стучала в висках, давила в уши, усиливая непонятный шум, горячим туманом мутила сознание. Старая рана странно и сладко заныла, и он, захлестнутый ответной нежностью, словно распутывал, срывал свою скованность, неуверенно тронул другой рукой, провел своими пальцами по ее щеке, по коротко остриженным волосам, сладко пахнувшим мылом и недорогим одеколоном и еще чем-то неуловимым, но близким до боли. Кульга не шевелился, не отрываясь смотрел, утопая в ее черных огненных глазах, плыл куда-то невесомо и сладостно…
Он гладил ее волосы и ничего не говорил, потому что не о чем было говорить, они и так понимали друг друга, став одним единым целым. Ночь как-то быстро подходила к концу, небо неясно посветлело, луна опустилась за гребень горы, и предрассветная прохлада охватывала их, притихших и счастливых, не остужая горячей нежности.
Тихо надвигался еще не рожденный будущий день, который унесет в прошлое эту единственную сладкую ночь, запечатлит в памяти каждый миг, когда они вот так беззаботно могли быть рядом. Далеко впереди мерцали огни города, они плыли навстречу, и паровоз, натужно пыхтя, стремился поскорее приблизиться к ним.
Глава пятнадцатая
В этой узкой каморке, где помещались лишь кушетка, стол и небольшой платяной шкаф, в этой полуподвальной комнате с низким потолком и одним окном, верхняя часть которого выходила на уровень земли, живет Марина уже почти три месяца. Живет по паспорту на имя француженки Марии Декур.
Паспорт достал ей Гольде, как потом выяснилось, давний друг Вальтера, они вместе сражались на полях Испании в республиканских войсках против фашистов. Марине никак не хочется верить в гибель Вальтера, но она сама видела в те последние минуты в его руках гранату, а в ушах все слышится грохот взрыва, от которого вздрогнули стены дома. Марина тогда бежала по чердаку, густо перевитому бельевыми веревками и завешанному выстиранными простынями, наволочками, пододеяльниками, ночными рубахами… На ее счастье, в том, дальнем, подъезде перепуганные выстрелами и взрывом жители дома выскакивали из своих квартир и потоком катились вниз по лестнице.
Выбежав на улицу, Марина остановила первое попавшееся такси и на недоуменный взгляд шофера машинально назвала адрес больницы. Больница находилась в другом конце Брюсселя. Пока ехали, Марина несколько пришла в себя. Она понимала, что в ее распоряжении имеется очень мало времени — не более двух-трех часов. Гитлеровцы наверняка начнут ее искать.
Возле кирпичного здания больницы Марина нашла телефон-автомат. Однако позвонить по тому номеру, который ей дал Вальтер, она не смогла — у нее просто не оказалось монеты.
Надо было что-то предпринимать. Время работало против нее. И тогда она решилась на риск: зайти в ближайшее кафе, заказать ужин и оттуда позвонить.
Марина до сих пор помнит те напряженные минуты ожидания. Она дважды набирала условный номер, и дважды на другом конце никто не подымал телефонной трубки. Лишь на третий раз ей удалось наконец дозвониться.
Так Марина оказалась у друзей Вальтера, у бельгийских патриотов. Ее прятали несколько дней, пока по городу рыскали гестаповцы, потом достали паспорт на имя Марии Декур, нашли на окраине эту каморку, устроили работать судомойкой в пригородный ресторан.
И потекли однообразные, унылые дни, заполненные бесконечной работой. Официанты приносили горы грязной посуды, а она мыла, мыла, мыла… Поздно вечером, вернее, уже ночью, когда приходила к себе в полуподвальную комнату, Марина еле успевала смазать руки кремом и падала от усталости. Жизнь, казалось, замерла.
Первые недели, несмотря на однообразно тяжелый труд, Марина радовалась. Ей удалось избежать гестапо! Но дни проходили за днями, а к ней никто не наведывался. Сначала она считала, что так и надо, друзья поступают разумно, чтобы не навести на след гестаповских ищеек. Но потом Марину охватило отчаяние: ее просто забыли! Она никому, в сущности, не нужна…
А тут еще и с Восточного фронта приходят вести одна тревожнее другой. Когда же услышала о том, что немцы вышли к Волге, проплакала всю ночь. Страшно даже подумать — фашисты в Сталинграде! Что же будет!.. От Волги и до Урала рукой подать…
Но Сталинград они не взяли.
Наступила осень. Холодная, пасмурная, отрезвляющая. А кто в Европе не знал, что осень и зима — это время русских? Так было при походе Наполеона, так было и в прошлом году, когда буквально под Москвой остановили, а потом опрокинули и погнали вспять полки «непобедимых»… Так, возможно, случится и в нынешнем году.
А если не случится?.. Что тогда?.. Марина не хотела об этом думать, отмахивалась от таких вопросов, но они давили страшной тяжестью.
В прошлую субботу был праздник Октября, круглая дата — четверть века Великой революции. Весь день Марина проторчала в посудомоечной, возле эмалированного корыта с горячей водой, еле успевая справляться с горой грязных тарелок и вилок. В ресторане кутили немцы и местные воротилы. Из зала доносились музыка, пьяные выкрики, женский бесшабашный хохот… А Марина, стиснув зубы, мыла посуду и аккуратно сбрасывала в широкую деревянную кадку остатки пищи, владелец ресторана отправлял эти отходы на свою ферму, где у него откармливалось около сотни свиней.
Лишь поздней ночью она добралась до своей полуподвальной комнаты и, не зажигая света, не раздеваясь, повалилась на кушетку, прижалась, обхватила руками подушку, уткнулась в нее лицом и захлебнулась в рыдании. Не было больше сил терпеть, ждать, надеяться. Силы оставляли ее. Чего ждать? На что надеяться?.. На какое чудо… Она нервно тискала подушку. Хотелось кричать криком, так изболелась душа. Но кто услышит? Кто утешит? Одна, кругом одна. Заброшенная в далекую чужую страну… Сердце ее было сдавлено страхом перед будущей жизнью…
Утром она еще нашла в себе силы подняться, умыться и в расстроенных чувствах, не выспавшись, с красными глазами отправиться на работу.
Три дня ходила сама не своя, словно в угарном тумане Она потускнела и осунулась, словно ей сразу прибавило десяток прожитых лет. По радио по-прежнему передавали комментарии последних известий:
— «…Сегодня, в одиннадцать часов тридцать минут, выполняя приказ фюрера, доблестные германские войска прорвали сильно укрепленную полосу обороны русских, захватили важный опорный пункт в городе и вышли к Волге!.. Дни Сталинграда сочтены! Остатки русских войск снова расчленены. Они лишены снабжения. По великой русской реке сплошным потоком идет лед. В эти решающие дни главнокомандующий германскими вооруженными силами отдал приказ завершить сражение за Сталинград, очистив от противника остальные районы города».
Однажды утром ее разбудил стук. Кто-то настойчиво и в то же время вкрадчиво стучал в дверь. Марина, накинув халатик, сунула ноги в босоножки.