Георгий Свиридов – Дерзкий рейд (страница 28)
— Замолчи, Митька… Не показывай гадам слабости своей!..
— Убьют спозаранку, — слышалось сквозь всхлипывание причитание. — Убьют ни за што ни про што…
— Не скули, — послышался третий голос. — За свою власть погибаем. Дарма ничего не дается…
Джэксон ощущал спиною и щекою теплую глину стены. Мысли, довольно безрадостные, окружали его, теребили. Да разве уснешь, если знаешь, что это, может быть, твоя последняя ночь! Было обидно и горько так погибать.
Вдруг узбек начал дергаться, вскрикивать, биться головой об пол… Джэксон пытался его удержать связанными руками, но тот вырывался. Так продолжалось несколько минут. Потом раненый как-то сразу затих, только конвульсивно вздрагивал. «Неужели умирает?» — мелькнула в голове Сиднея тревожная мысль, и ему стало не по себе. Джэксон до крови закусил губу. Глоток воды, кусок тряпки, чтоб перевязать рану, могли бы спасти товарища…
Стояла глубокая ночь, в узкие отверстия струйкой вливался освежающий воздух. Джэксон, прислонясь спиной к стене, устало закрыл глаза.
Мысли вихрем проносились в голове. Он вспоминал свою жизнь, первые выходы на ринг, победы… Мать в далеком Нью-Йорке, которая, наверное, так никогда и не узнает о его гибели… Мысленно видел брата, сестру… Казалось, что все, что с ним происходит здесь, просто какая-то нелепость, какой-то сон, что стоит лишь открыть глаза — и он сразу очутится в ином мире.
Уснуть бы так, чтобы не проснуться!.. Но сна не было. Теснились мысли. Он почему-то вспомнил знойный солнечный день на станции Урсатьевской, когда встретил чрезвычайного комиссара… Мог ли он тогда предположить, что эта встреча, радостная и такая неожиданная, станет началом его конца и что им обоим оставалось жить считанные дни?.. Что ни говори, а жизнь довольно запутанная штука, и ее повороты человеку неведомы, понять и постигнуть ее законы никто не может. Человек всегда стремится к лучшему, а попадает, как нарочно, в такие передряги, выбраться из которых ему не удается.
Джэксон закусил губу. Умирать глупо и покорно ужасно не хочется. Он в который раз напряг мускулы, пытаясь разорвать веревку, распутать связанные руки. Но веревка была крепкой — не разорвешь. И вдруг у него мелькнула мысль: зубы!.. У меня же есть зубы! И у других тоже есть зубы. Так почему же нам не разгрызть веревку!.. Распутать хотя бы одного, а потом освободиться всем… Ночь-то не кончилась, до утра далеко. Отчаяние рождало надежду. Горячая волна прошла по телу. Действовать! И немедля!
Вдруг за стеной сарая послышалась какая-то непонятная возня. Раздался короткий вскрик, и вскоре все затихло. Но ненадолго. Снова шаги, резко щелкнул засов.
Узники насторожились.
В распахнутую дверь ворвался поток свежего воздуха.
— Кто живой, товарищи, выходи!
Пленники узнали голос. Джэксон торопливо встал, поднимая и вялое тело товарища. Конечно же, это голос Мурада. Да, это он!
Узники повскакали и, толкаясь, устремились к выходу. Послышались радостные возгласы:
— Мурад!
— Братцы, свои!
В дверях красноармейцы орудовали кинжалами, разрезая веревки, которыми были связаны пленники.
Мурад, расталкивая счастливых, втиснулся в сарай.
— Товарищ комиссар! — В его голосе звучала тревога. — Товарищ комиссар!
В сарае воцарилась гробовая тишина. Кто-то тихо произнес:
— Нету комиссара…
Другой добавил:
— Еще тогда, днем… Во время боя…
— Ай-яй! Опоздал я!
Красноармейцы торопливо седлали лошадей охраны. На освещенном луной дворе и под навесом на земле темнели тела недавних мучителей.
Мурад посадил Джэксона на свою лошадь.
— Держись за мой ремень!..
Сидней обхватил туркмена. Он не привык ездить верхом. «Только бы не упасть!» — подумал Джэксон.
— Скорей, товарищи! Скорей!
Всадники, нахлестывая коней, скакали молча. Позади остался город. Где-то в стороне уныло тявкала собака. Впереди, залитая серебряным лунным светом, простиралась пустыня.
Вдруг раздался плач туркмена. Он прозвучал тоскливо, как стон:
— Ай-яй-яй!.. Зачем не успел!.. Зачем не успел! — Мурад вслух выражал то, что было у каждого на душе. — Такой правильный комиссар! Самый большой комиссар! Самый первый комиссар!.. Ай-яй-яй!..
5
Всю ночь и день небольшой отряд красноармейцев бешено скакал по пустыне, уходя от погони.
На привале командир роты, которую Мурад встретил на железнодорожном разъезде и привел в Кизыл-Арват, сказал:
— Мы, товарищи, совсем не знаем обстановки. Оставаться тут рискованно. Надо разбиться на небольшие группы. Одна пойдет в Красноводск, другая — на восток, в Мерв, третья — в Кушку, а четвертая — на север, к Аральскому морю. Мы должны любым способом сообщить командованию о мятеже.
На север пошел Мурад. Он знал пустыню, вырос в этих краях. Он и выбрал самую трудную дорогу. Так ему под-сказывала совесть.
Кроме Джэксона в его группу вошли армянин Саркисян и два красноармейца из отряда Флорова.
После привала, разделив оружие, воду и продовольствие, бойцы пожали друг другу руки.
— До встречи, товарищи!
Группа Мурада уходила последней. Привстав на стременах, туркмен высоко поднял свою папаху, провожая товарищей. Потом обвел грустными глазами свой небольшой отряд и хлестнул коня:
— Вперед, джигиты!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СКВОЗЬ КОЛЬЦО ВРАГОВ
Глава десятая
1
К Царицыну приплыли под вечер. На палубу парохода «Саратов» высыпали почти все бойцы отряда. Колотубин и Джангильдинов находились на капитанском мостике. Джангильдинов, сняв фуражку, подставил лицо легкому ветерку, который долетел откуда-то из знойных сухих степей, донося запахи полевых цветов. Колотубин, держа ладонь козырьком у глаз, стоял с расстегнутым воротом и пристально рассматривал надвигающийся Царицын. Сзади попыхивал трубкой капитан, коренастый, плечистый, в форменном кителе, с окладистой русой бородой.
Красноватое огромное солнце опускалось где-то за городом, вдали за курганами и холмами выжженной казацкой степи. Над бескрайней спокойной Волгой, которая медленно плыла, как расплавленное олово, стлался белесый вечерний туман, чем-то похожий на разбавленное молоко. Левый, пологий берег с желтыми песчаными плесами кое-где, местами еще был освещен уходящим на отдых дневным светилом, его красноватый нежаркий свет ложился на песок, берег, кусты, одинокую рыбачью лодку, выкрашивая серый грубый парус в нежный розовый цвет и просвечивая вдали реденький лес. Правый, высокий берег, на котором громоздились дома и улицы города, был темным, сумрачным. На светлом предвечернем небе четко темнели силуэты домов, вернее, крыш, кроны деревьев, торчали огромными черными свечками трубы заводов и высилась каменная громада собора, над куполом которого горел огнем массивный золотой крест. От правого берега, распространяясь над водой, глухо доносился привычный шум города, слышались лязг, грохот, конское ржание, голоса. Вода у правого берега тоже была темной, и только за каждой плывущей лодкой тянулся серебристый хвост…
— Ца-ри-цын! — нараспев произнес Колотубин. — Откуда пошло такое название, насквозь старорежимное?
— Разное говорят, — отозвался капитан, — может, не только старорежимное кроется в названии города.
Он вынул изо рта трубку, загасил большим пальцем остатки тлеющего табака, стал выбивать пепел.
— В одной легенде рассказывается, что название пошло от татарских слов Сара-чин, что означает Желтый остров. А ученые люди говорят, что наименование город получил от других, тоже татарских слов — Сары-су, что значит Желтая вода.
— Да, да, Сары-су это и будет Желтая вода. По-казахски тоже так, — вступил в разговор Джангильдинов. — Тут где-то есть последнее большое становище хана Золотой Орды.
— Сарай-Берке, — сказал капитан и показал трубкой на левый берег. — Там, на Ахтубе, протоке Волги.
Пароход, монотонно шлепая плицами больших колес, подходил к пристани. Палуба чуть вздрагивала в ритм работы машины. Из маленькой темной трубки, что находилась около дымогарной трубы и была издали похожа на толстую проволоку, вырвалась струя белого пара и раздался протяжный гудок.
— Сколько стоять будем? — спросил капитан.
— Возьмем груз — и дальше, — ответил Колотубин.
— Нам надо топливом подзапастись.
— Запасайся, капитан. — Степан застегнул ворот, расправил складки гимнастерки, проведя двумя пальцами под широким желтым ремнем. — Хорошо, если завтра за день управимся.
— В город никого не отпускать. Нужно соблюдать осторожность, — сказал Джангильдинов. — Выставим караулы.
— Верно, — согласился Колотубин. — А нам с тобой все же придется сейчас в ревком смотаться, чтобы завтра понапрасну не терять времени.
И Степан пошел в каюту за фуражкой. Ведь в городе надо быть одетым по форме.
Приказ командира «Всем оставаться на месте!» был встречен без особого энтузиазма. Чокан Мусрепов, грузно ступая по палубе, — он все еще никак не мог привыкнуть к пароходу, к тому, что под ногами пол слегка покачивался, — подошел к Джангильдинову и стал по-казахски быстро говорить, доказывая, что ему крайне необходимо сходить на берег, побывать на базаре, ибо есть эту ржавую вяленую рыбу и пить морковный чай ему вконец надоело.
Командир не успел ответить. Едва пароход пришвартовался и поставили ребристые сходни, как на палубу вбежали пятеро вооруженных матросов. На груди крест-накрест пулеметные ленты, за поясом гранаты. Двое тут же встали у выхода, а трое хозяйской походкой направились к капитанскому мостику.