Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 29)
Вот из общей массы выделяются три гагачонка и плывут прочь от берега, к середине заливчика.
— Нет, не хотят вместе держаться! — вздохнул Николай. — Сейчас уйдут в море.
Но тут некоторые из наших гагачат, тоже отделились от остальных и поплыли за дикарями. Посреди разливчика образовалась целая стайка. Дикие гагачата начали нырять, очевидно доставая со дна корм. Мы с любопытством наблюдали за ними. Они ныряли совсем не так, как наши, неуклюже перевертываясь кверху ногами. Дикий гагачонок вытянет шею, весь подберется, подпрыгнет и юркнет в воду. Мы невольно любовались ловкостью и быстротой их движений.
Вдруг один из наших утят тоже подобрался, подпрыгнул и исчез под водой. За ним другой, третий… Вот так раз! А ведь раньше они этого вовсе не делали. Очевидно, наши гагачата переняли этот способ нырять у дикарей.
К вечеру все наши гагачата ныряли так же, как и дикие, и кормились уже не у берега, а по всему заливчику. Даже держаться они стали как-то иначе — более подбористо, стройно. Но все же им было далеко до их диких собратий. Пух у наших гагачат был более рыхлый, пушистый, он скоро намокал, и. тогда гагачата выбирались на бережок и сушились на солнышке. А дикари целый день находились в воде и, казалось, не чувствовали никакой потребности выйти на берег.
Наступил вечер. Нужно было гагачат звать домой и сажать за печку. Как же быть с новичками? Неужели опять выгонять на берег и ловить?
Прибежала Наташа:
— Подождите, подождите, дайте-ка я позову… Кру-кру-кру! — закричала она.
Сейчас же весь табунок поплыл к берегу. Только три диких гагачонка продолжали плавать посередине заливчика. Наши гагачата один за другим начали вылезать на берег. Вдруг одни из дикарей поднял головку, огляделся и, кажется, впервые заметил, что заливчик опустел. Он беспокойно заметался по воде, как бы разыскивая выводок, увидел вылезавших на берег гагачат и припустился за ними. Следом бросились к берегу и два других гагачонка. Так вместе с нашими и дикари добрели до самого инкубатория. У дверей произошла маленькая заминка: три дикаря сперва не хотели входить в дом, но и тут стремление находиться в стае взяло верх, и, потоптавшись немного у дверей, они робко последовали за всем выводком.
Эти первые наблюдения над дикими и домашними гагачатами дали нам много интересного. Они показали, какое огромное влияние в природе имеют подражание и инстинкт стайности.
На следующий день дикие гагачата еще более освоились и уже вместе с нашими плыли к берегу, когда им кричали «кру-кру».
На третий день, когда мы собрались обедать, в комнату вдруг вбежала Рая.
— Скорей! — закричала она. — Гагачата уплывают!
Мы выскочили на берег. Заливчик был пуст, а далеко в море виднелась плывущая гага. Следом за нею по воде двигалась целая масса черных точек. Значит, в наш заливчик прилетела дикая гага, может быть, даже мать тех самых трех гагачат, и увела своих, а заодно и всех наших.
В один миг мы с Николаем сели в лодку и пустились в погоню. Море было совсем тихое. Гага с гагачатами плыла очень быстро, направляясь к соседним островам. Но мы нажали на весла и начали нагонять беглецов. Вот они уже близко. Гага, видно, попалась чадолюбивая, она никак не хотела улетать и бросать такое большое семейство. Она плыла все быстрей и быстрей, уводя за собой гагачат.
Мы начали выбиваться из сил и отставать. Состязание, казалось, было проиграно. Наконец я почувствовал, что грести больше не могу. Я бросил весла и, прощаясь с гагачатами, закричал:
— Прощайте, кру-кру-кру!
И тут вдруг среди гагачат произошло смятение: они сбились в кучку и приостановились.
— Кру-кру-кру! — закричали мы оба.
Гага, увидев замешательство выводка, тоже остановилась. Она повернулась к птенцам и, хлопая по воде крыльями, кричала, звала за собою.
Так состязались мы с дикой птицей, маня к себе гагачат.
Птенцы толпились в нерешительности: куда же плыть? Наконец некоторые повернули и поплыли в нашу сторону, а за ними последовал и весь выводок. Только три диких гагачонка остались возле гаги.
Напрасно она кричала и металась по воде, стараясь привлечь к себе птенцов. Для тех, кто родился среди людей, в инкубаторе, кто жил в углу за печкой, для тех зов «кру-кру» оказался более знакомым и близким, чем призывный крик дикой птицы.
Так и прожили гагачата у нас в вольере около месяца. За это время мы очень привыкли к своим питомцам и с сожалением думали о том, что скоро придется с ними расстаться, подпустить наших гагачат к диким выводкам.
И вот, наконец, наступил этот день.
Мы посадили всех гагачат в две корзины, отвезли на соседний остров. Там в небольшой бухточке плавали дикие гаги со своими птенцами. Наши гагачата тут же присоединились к ним.
Николай поставил парус, и мы поплыли обратно, с грустью оставляя малышей. Случайно я обернулся к острову:
— Коля, Коля! Глядите, что делается!
Николай обернулся. За нами следом, растянувшись длинной вереницей, плыли гагачата. Они старались изо всех сил догнать быстро уходившую лодку.
Мы сняли парус, остановились, и весь выводок с радостным писком окружил нас.
Пришлось возвращаться обратно и опять подпускать гагачат к дикарям.
Чтобы обмануть наших питомцев, мы перетащили лодку через песчаную косу на другую сторону острова. Гагачата, очевидно, решили, что мы тут же, на берегу, и занялись отыскиванием еды в прибрежной растительности.
В последний раз мы полюбовались своими малышами: «Ну, оставайтесь, растите на воле!»
Мы обогнули косу и поплыли домой.
ПО ГОРНЫМ ТРОПАМ
В октябре я поехал в Кавказский заповедник. Управление заповедника находится в Майкопе. Это чудесный городок. Белые домики с зелеными ставнями. Возле каждого домика сад. Улицы прямые, широкие, все сплошь обсажены деревьями.
Когда я приехал, было тепло совсем по-летнему, но листва на деревьях уже начала вянуть: Желтые листья висели на концах ветвей, падали на тротуары, на мостовую. Ярко светило солнце, и от золотой листвы весь городок казался еще светлее и наряднее.
Но как, ни хорош Майкоп в осенние дни, мне все же хотелось поскорее попасть в горы, в леса. Поэтому, договорившись с директором заповедника о плане маршрута, я в эту же ночь выехал на местном поезде в Коджах — последнюю станцию в самом предгорье.
Сидя в вагоне, я невольно прислушивался к разговорам соседей. Вместе со мной ехала партия лесостроительных рабочих. Они разговаривали о своих обычных делах, о лесах, о высокогорных пастбищах, о трудностях работы в горах. В их разговорах то и дело слышались такие слова, как альпика, субальпика. И мне как-то странно и непривычно было слышать эти мудреные словечки, сказанные вскользь, между прочим. До сих пор я слышал их только в университете или на заседаниях научных обществ. Их произносили ученые сотрудники высокогорных экспедиций, — произносили внушительно, так, что слушатели чувствовали невольное уважение и к этим словам и в особенности к людям, которые побывали в таких заоблачных высотах. А здесь, в прокуренном махоркой вагоне, те же слова произносились как что-то самое обычное, повседневное.
Сидел на лавке против меня какой-то парень и рассказывал своему соседу:
— Прорубили мы просеку в пихтарнике. Жара, а воды нет. Так и пришлось лезть в субальпику, там еще снег кое-где лежал. Ну, значит, напились «суворовского чайку», отдохнули малость — и опять вниз, за работу.
Я слушал эти рассказы и радостно думал о том, что через день, два и сам побываю в таких же местах.
Ночью поезд пришел в Коджах. В полнейшей темноте я кое-как добрался до небольшого домика — базы заповедника и лег спать.
Настало утро. Я выглянул в окно. Сплошной туман заволакивал всю окрестность. Я быстро оделся и вышел во двор.
Двое рабочих заповедника запрягали в повозку пару лошадей. Через полчаса мы тронулись в путь.
Туман к этому времени постепенно рассеялся, выглянуло солнце, и я первый раз в жизни увидел горы Кавказа.
Они были сплошь покрыты лесом и расписаны всеми цветами осени.
Опередив нашу подводу, которая еле ползла по камням и выбоинам, я ушел далеко вперед. Я осматривался по сторонам и не мог поверить своим глазам. Сколько раз видел я на картинах изображения Кавказских гор, и как мало походило это на настоящие горы!
Я родился и прожил всю жизнь на равнине, среди рязанских, тульских полей и лесов. И вдруг словно сказочный великан сдавил, смял в складки привычную мне, ровную землю. Леса и долины вздыбились вверх, к небесам, а реки хлынули вниз неудержимыми грохочущими потоками.
Дорога, по которой я шел, вилась по ущелью, но оно не было заполнено «дымом и мглой», как в стихах Лермонтова. Наоборот, все ущелье было залито ярким солнечным светом. Слева от дороги крутой горный склон был сплошь покрыт лиственным лесом. Там росли буки и грабы. Изредка ярко краснели клены. Справа от меня обрывалась пропасть, и где-то внизу шумела и пенилась речка Белая. За речкой, на том берегу, виднелся снова лес, от самой воды и до неба.
Местами лес раздвигали гранитные скалы. Отвесной стеной они подступали к дороге. Тут она шла по узкому выступу над пропастью. И все-таки даже эти места обнаженного камня были совсем не мрачны. Яркий солнечный блеск делал все кругом светлым и радостным.