Георгий Шилин – Прокаженные. История лепрозория (страница 17)

– У тебя она и тогда была?

В его тоне дрожала угроза, и человек почувствовал значение этого тона.

Он попятился назад, потом опустился на скамью и молча начал одеваться. Басов продолжал всматриваться в него. Он ждал ответа. Наконец человек вскинул на него глаза:

– Да ты, голубчик, в своем ли уме? И чего тебе вздумалось допытываться от меня всего этого?

– Ты скажи мне: была она у тебя в то время или не была? – повторил свой вопрос Басов.

Тогда человек отодвинулся от него.

– И чего ты ко мне липнешь?! – крикнул он нетерпеливо, загораживаясь штанами. – Чего ты привязался ко мне? Да мне, брат, все равно – была она у меня в то время или не была… Мне, брат, нечего с тобой разговаривать.

Этот ответ словно ударил Басова по лицу. Он схватил человека за шиворот рубахи и тряхнул:

– Нет, ты мне скажи, ты не увертывайся, – загудел он, – я спрашиваю тебя еще раз: был ли ты болен тогда или нет?

Находившиеся в бане окружили Басова. Кто-то сказал:

– Чего ты добиваешься от него? Он седьмой год живет здесь – Коваленко-то, а ежели так, то значит – и тогда был болен, ясно. Сколько лет ты в лепрозории, Коваленко?

– Скоро семь.

Басов отошел от него.

– Мне это и надо знать, – сказал он угрюмо и, тяжело усевшись на скамью, принялся копаться в белье. Он волновался. Кургузкин замечал, как надевал он грязную рубаху, потом снимал ее и надевал чистую. Кургузкин видел, как тряслись его губы, и ему захотелось вмешаться:

– Нельзя вам так беспокоиться, Сидор Захарыч, оставьте его.

Но Басов не слушал его разговоров.

– Значит, это ты облагодетельствовал меня? – снова зловеще спросил он.

– Теперь я вспомнил, как ты возил мне из города продукты, резал барана, харчился на моей кухне.

– Откуда ты знаешь, – возразил Коваленко, – что это – я тебя? А может ты меня?

– А может быть, – не ты его и не он тебя, а судьба, – послышался чей-то спокойный голос.

– Не я его и не судьба, а он меня, – сурово возразил Басов.

– Э… э… да что там говорить, – продолжал тот же голос, – ты – его, он – тебя, разве кто виноват во всем этом?

– Виноват, – оборвал Басов, – виноват потому, что подл был, не сказал о своей болезни, надо было сказать, я бы знал. За такую подлость убивать надо.

В раздевальне стало тихо.

– А ежели я не знал? – заговорил вдруг Коваленко. – Ежели мне самому была неизвестна боль моя?

И опять голос неизвестного человека произнес:

– Судьба.

– Не судьба, а темнота человеческая, – возразил ему кто-то.

Но Басов, очевидно, не слышал этих замечаний. Он поднялся и, обращаясь в сторону, где одевался Коваленко, произнес:

– Казнить таких надо.

– Ого! – послышался чей-то новый голос.

– Публично казнить, пусть все смотрят, – настаивал на своем Басов.

– За что? – спросил кто-то.

– Пусть люди имеют понятие, – продолжал он.

– Пока они темные, не будет понятия, – снова возразил человек, спросивший – «за что?».

Басов оделся и вышел. Вслед за ним поплелся Кургузкин.

В тот день Сидор Захарыч был мрачный. Он ни с кем не разговаривал и ничего не ел. На следующее утро он вынул из корзины новый костюм, долго и тщательно одевался, так же тщательно расчесывал свои волосы и, ничего не сказав Кургузкину, отправился на здоровый двор, к доктору Туркееву.

Он долго ждал его у дверей амбулатории и, дождавшись, подошел к нему.

– Что ж, вы, батенька мой… совсем молодцом, – сказал Туркеев, – только бросьте вы свои мази.

– Я к вам по делу пришел, – сказал Басов.

– На побывку хотите? Что ж, вот посмотрим еще недельки две, тогда можно и поехать.

– И не о побывке я хочу спросить вас.

– В город, что ли, хотите?

– Я хочу, доктор, рассказать вам вот о чем: я нашел своего заразителя. Он здесь, в лепрозории, раньше и в голову не приходило, что это он меня.

– Кто ж это? – насторожился Туркеев.

– Коваленко.

– Да, у нас есть такой больной. Так что же вы хотите?

– Я хочу, доктор, узнать, какое наказание полагается такому человеку?

– Вот тебе на, какое ж наказание? Почему наказание?

Басова начинала беспокоить непонятливость доктора, и он мрачно, повысив голос, сказал:

– А разве таких не полагается предавать суду?

– Суду? Что вы, батенька? Какому суду? За что?

– За то, что погубил человека. Он погубил меня на всю жизнь, – лучше умереть, чем жить так.

– При чем же он тут? – еще больше удивился доктор. – Разве он хотел этого? Разве он умышленно заразил? Разве он виноват?

– Виноват.

– Ну, батенька, это уж, простите, это – глупость. За это людей не наказывают. И судить его никто не будет. Это – несчастье. А если вы кого-нибудь нечаянно заразите, значит, и вас надо судить?

Смущенный и недоумевающий Басов вернулся домой. Он долго, отсиживался на своей койке, и тщетно Кургузкин пытался выяснить причины столь тяжелого настроения своего благодетеля.

Время от времени Басов проявлял чрезвычайную подвижность: он вставал с койки и принимался шагать по комнате, как зверь в клетке, которому не принесли в назначенный час еду. Он ронял отрывисто фразы, внезапно останавливался и снова принимался ходить. Кургузкин не понимал, для чего его благодетель надел новый костюм и что вызвало у него такое возбуждение.

– Если так, – вдруг сказал Басов, останавливаясь перед Кургузкиным, – то я знаю, как быть… Я, брат, найду управу и спрашивать их не буду.

Эти отрывистые фразы окончательно озадачили Кургузкина.

– О чем это вы говорите, батюшка? – спросил он несмело.

– Молчи!

Кургузкин замолчал. Басов, казалось, успокоился. По крайней мере, он лег и пролежал до самого вечера. Он дал себя растереть мазями, принял от Кургузкина стакан чаю и, когда на дворе стало темно, сказал ему:

– Ложись спать.

Кургузкин лег, но заснуть не мог. Он лежал и прислушивался к движениям на другой кровати. Басов оставался спокойным. Так прошел, может быть, час или больше. Кургузкин начал уже дремать. Вдруг он услышал, как Басов поднялся с постели. Тихонько, чтобы не разбудить Кургузкина, он ступил на пол, затем так же осторожно отыскал сапоги, надел их и вышел из комнаты. Все это показалось Кургузкину настолько странным, что он также поспешил подняться и выйти на двор. Вдали он заметил Басова, остановившегося у барака номер пятнадцать. Зачем ему этот барак? Басов направился к крыльцу и поднялся по ступенькам. Кургузкин бросился к бараку и, подбегая туда, услышал треск в сенях. Когда Кургузкин вбежал в сени, он увидел взломанную дверь. В комнате слышалась глухая возня. Чей-то резкий голос, который, как понял потом Кургузкин, принадлежал Коваленко, что-то выкрикивал. Теперь ему все стало ясно: Басов пришел расправляться со своим «погубителем».