Георгий Шилин – Прокаженные. История лепрозория (страница 13)

– Как вы живете, Петя? – спросила девушка.

– Мы живем так же, – ответил Петя, рассматривая Дружка, – а вы как живете, Маруся?

– Я окончила в этом году вторую ступень, теперь я, наверное, поеду в вуз…

– В вуз… счастливая…

Она рассматривала его со всех сторон пристально, с любопытством, как будто стараясь увидеть нечто, скрываемое Петей.

– Как вы изменились, боже мой… Неужели это вы, Петя, а мне почему-то хотелось увидеть вас не таким.

– А каким? – угрюмо спросил Петя.

– Не знаю… Другим каким-то…

Он поднял на нее глаза, потом опустил их и ничего не ответил.

– Эта собака ваша?

– Да, мама привезла… единственный друг… новый… Ведь старых у меня нет…

– Славненькая собачка, – сказала она безразлично, не понимая или стараясь не понимать его намека, и посмотрела куда-то мимо Пети.

Он заметил ее безразличие, и ему стало вдруг неприятно, что в пяти шагах от него стоит эта девушка. Он позвал отбежавшего Дружка и сказал ему:

– Пойдем, Дружок.

Собака лизнула ему руку.

– Прощайте, Маруся… – И пошел в глубь больного двора, где ожидала мать.

Это был последний приезд Петиной девушки в лепрозорий. С тех пор он никогда больше не видел ее и не расспрашивал о ней мать.

В конце третьего года Петиного пребывания в лепрозории произошел случай, давший Пете новую надежду на выздоровление. Его товарищ по комнате – Арлюк – внезапно почувствовал облегчение: язвы его начали быстро зарубцовываться и через три месяца вовсе исчезли. Арлюк выздоровел, к удивлению всего лепрозория.

В связи с этим случаем больше всего встревожился Протасов. Он носился по больному двору из одного дома в другой, поминутно забегал в комнату Арлюка, пытаясь выяснить у того какие-то, только его одного интересовавшие детали. Но Арлюк уклонялся и от ответов, и от встреч с Протасовым. Вообще с того момента, как его объявили выздоравливающим, Арлюк избегал встреч не только с одним Протасовым, но и со всеми больными. Неизвестно почему, он начал сторониться всех и в конце концов настойчиво предупреждать прокаженных, чтобы они не приближались к нему.

Это обстоятельство изумляло всех, и больше всего Протасова, который не вытерпел, возмутился и решил «как следует поговорить» с этим «прокаженным идиотом».

Переговоры, впрочем, не состоялись, так как Арлюк не пожелал вести их, и Протасов вознегодовал еще пуще.

– Ты болван, – кричал ему Протасов, стоя за десять шагов от Арлюка, – ты – тупое животное.

Но тот как будто не слышал этих приветствий.

Единственный человек, которого терпел Арлюк, был Петя, и то, быть может, потому, что ему приходилось жить с ним в одной комнате.

Еще задолго до окончательного выздоровления Арлюк проявлял склонность к какой-то странной осторожности; он старался пореже встречаться с прокаженными. Петю же терпел.

– Вот видишь, она уже сходит, я говорил тебе: я – сильнее ее.

С тех пор как начали зарубцовываться язвы, пожравшие арлюковский нос, вытравившие брови, искромсавшие лицо, Арлюк все чаще и чаще начал являться к доктору Туркееву. Тот рассматривал этот процесс как нечто временное и не придавал большого значения начавшемуся улучшению. Арлюк же иначе относился к этому явлению. Он решил: начался исход проказы, и ждал его завершения с упрямством и терпением кошки, караулящей мышь. И когда удивленный Туркеев однажды констатировал отсутствие микробов проказы и объявил Арлюка выздоровевшим, тот выразил желание немедленно уехать из лепрозория. Желание его удовлетворено не было. Арлюк должен был прожить в лепрозории еще некоторое время на испытании.

Один раз он сказал Пете:

– Ты ко мне не прикасайся.

– Почему? – удивился тот.

– И чая из моей чашки не пей, и на кровать не садись, и полотенце мое не трогай.

– Почему, Арлюк?

– Так. Не хочу.

– Странно.

И только потом выяснилось: Арлюк боялся заразиться «чужой черной немочью», как называл он проказу. Арлюк держался мнения, будто у каждого человека есть своя собственная хворь и у каждого человека сидит она по-разному: одного терзает, другого милует, один умирает от нее, другой живет целую жизнь, – у каждого своя «черная немочь». И каждый организм по-своему ведет с нею борьбу: один справляется, другой – нет, у одного человека организм становится сильнее проказы, у другого – проказа сильнее организма. «На свете, – говорил Арлюк, – проказ существует столько, сколько существует больных. Все проказы разные, и к каждой из них человек приспосабливается по-своему. Впусти в человека чужую проказу – крышка. С двумя проказами – чужой и своей – человек никогда не справится».

И вот из боязни, что к нему «прилепится» чужая проказа, Арлюк стал избегать общения с другими больными. В одно из посещений доктора Туркеева он сказал ему:

– Теперь я, доктор, чистый, разрешите мне занять комнату на здоровом дворе.

– На здоровом дворе? А разве тебе здесь плохо живется? Чего это тебе туда захотелось?

– Да так, доктор, боюсь заразиться. Прилепится второй раз – значит, аминь!

– Постой, батенька, что это ты говоришь? Заразиться? Чем заразиться? Прежде всего – ясность: почему ты так думаешь?

Очки доктора Туркеева поползли на лоб, и он заморгал глазами, стараясь понять мысль этого странного человека.

– Как чем, доктор, – изумился тот, – ясно, боль здесь одна – проказа.

– Постой, батенька, это как же? Да ведь ты ж сам еще такой… почти такой, – поправился он.

– Я знаю, но я ведь уже выздоровел и не хочу, чтобы прилепилась ко мне чужая хворь.

– Вон как, – пробормотал Туркеев, – странно. Но, батенька мой, у нас на здоровом дворе помещений нет, да если и были бы, я не мог бы этого сделать… Это – чушь, ты нелепость говоришь, голубчик. Вот когда кончится над тобой наблюдение, тогда мы и выпишем тебя совсем.

Этой странной философией Арлюка заинтересовался Протасов. Ему показалось: в ней есть некая доля правды. Если Арлюк настаивает на ней, то, по-видимому, так повелевает ему инстинкт самосохранения, а следовательно, для этого есть какие-то основания. Несмотря на то, что Арлюк уклонялся от встреч, Протасов все же продолжал интересоваться историей выздоровления Арлюка. Один раз он встретил его на больном дворе и еще издали закричал:

– Стой!

Арлюк остановился.

– Я дальше не сделаю к тебе ни шагу. Ты согласен говорить со мной вот так, на расстоянии десяти шагов?

– А что ты хочешь?

– Я хочу задать тебе несколько вопросов.

– Ладно, говори.

Протасов вынул книжку.

– Прежде чем ответить, ты хорошенько подумай, на ветер слов не бросай. Это дело серьезное.

– Я же тебе все рассказывал.

– Нет, еще не все.

– Что же еще?

– Ел ли ты какую-нибудь траву месяца за три до того, как начал выздоравливать, ну, например, дикий чеснок?

– Дикий чеснок… как будто бы ел.

Протасов торжественно отметил это в своей книжке.

– Когда купаешься, какую воду ты больше уважаешь, чуть теплую или почти горячую?

– Какую придется.

– Ну, а если тебе дадут ту или другую – какую ты выберешь?

– Все едино.

– Значит, тебе безразлично?