Георгий Шевяков – Степан. Повесть о сыне Неба и его друге Димке Михайлове (страница 38)

И пулеметы, — он положил сверху фотографию Степана с пулеметами в каждой руке, когда тот стоял на улице Первомайской, и радостью вспыхнуло лицо Димки, когда увидел он могучего друга, — таких пулеметных систем нет на свете. И патронов, которыми он стрелял, тоже нет.

Я пришел к тебе не для того, чтобы рассказать все это, Дима. Я пришел сказать другое. Ты еще молод, ты едва начинаешь жить, но ты не слеп, и не младенец, и видишь, что происходит вокруг.

Рухнула великая страна, наша с тобой родина, в которой мирно жили десятки и сотни народов. Те из них, кто сотни лет назад на коленях стояли перед русскими царями, прося принять их в подданство, — Украйна, которую жгли и сажали на кол поляки, Грузия — этот невольничий рынок для турецких султанов и шахов Персии, казахские орды на грани исчезновения в битвах с кочевниками, — все они плюнули в лицо русскому народу, миллионы сынов которого погибли, защищая жизни и земли их предков. Плюнули и бросили, и русский народ это никогда не забудет и не простит.

В самой России не ладно, Дима. Пылает Кавказ, лицемерят республики Поволжья. Как подачку, как кость кинули мы новоявленным ханам и баронам наши фабрики и недра, чтобы они не травили людей друг на друга и не подняли смуту на нашей земле. Сам народ брошен на произвол судьбы; под лозунгами свободы и демократии его убивают, насилуют и грабят. Этому надо положить конец, Дима. Конец грабежу, беззаконию, новоявленным ханам. Сполна ответят, придет срок, вот увидишь. Если ты нам поможешь и сведешь со Степаном, это случится, и лучше, и быстрее.

— Так уже было.

— Что было? — встрепенулся гость. — К тебе кто-то приходил?

— Нет. Степан рассказывал. В темницу к Галилею пришел римский инквизитор и сказал: «Галилей. Наверное, ты прав: Земля на самом деле вертится вокруг Солнца. И значит бога нет (это не я говорю, а, по словам Степана, инквизитор, — словно оправдываясь, заметил Димка). Потом инквизитор продолжил: Подумай, нужна ли людям твоя правда, Галилей. Европа в огне. Турецкие орды стоят у стен Вены. Германцы и французы режут друг друга на части из-за разного понимания Христа. В Англии правят еретики. Твои слова внесу смуту в сердца. Если бога нет, значит все можно, значит каждый за себя, значит нет христианского мира, и владей нами, кто хочешь.

Галилей тогда отрекся от своих слов, сказал Степан. Но когда после смерти его слова прозвучали, ничего не изменилось. Все также стояли турки у ворот Вены, резали друг друга католики и протестанты, ссорились короли и папы Рима. И, значит, Галилей пожертвовал правдой зря.

Это я к тому, что со Степаном или без него — ничего не изменится. С правдой или без правды, с богом или без бога, с волшебной силой Степана или без нее — мы такие, какие мы есть. И будет так, как должно быть. Просто на смену одной нечисти к власти придет другая, даже если вначале она будет верить в свою доброту, так говорил Степан.

Так что зря вы пришли, дяденька. Теперь он вас узнал.

— И что?

— Добро это никому не приносило. Тем более, вы убили его лучшего друга.

— Мы глубоко сожалеем, Дима.

Пожал Димка плечами.

— С ним нельзя, как у мальчишек — сначала подраться, потом подружиться. Он как небо. Он не умеет прощать.

Встал Димка и ушел в дом. Долго сидел его собеседник под яблоней, потом сложил фотографии в папку, вышел со двора и остановился перед машиной, невидяще глядя перед собой. Вытянулись перед ним генерал с водителем, услышали невнятную фразу.

— Мистика какая-то. Небо, Галилеи. А нам жить и работать.

— Что делать, товарищ председатель — услужливо наклонился Коршунов, — брать или оставить?

И после долго молчания произнес председатель: «Брать».

Годы спустя, став хозяином одной из величайших стран мира, будет этот человек добротой и лаской к людям искать прощение небес за это слово. А в тот миг, когда оно прозвучало, звонкая тишина опустилась на землю, словно лопнули струны всех скрипок на свете. Умолкли птицы и собачий лай, остановил ветер свой полет, и ветви и листья деревьев замерли в своем колыхании. Невольно оглянулись все трое вокруг, взглянули на небо. Страшной догадкой о руках Пилата блеснули глаза генерала Коршунова и погасли. А председатель продолжил, чеканя каждое слово.

— Генерал, вы назначаетесь ответственным за мальчика. Содержать как принца крови, как наследника престола. Вся страна в вашем распоряжении. Денег у государства нет — последнюю рубаху продадим, достанем. Обратите его в нашу веру, генерал, внушите доверие, установите связь со Степаном. Никаких контактов с посторонними лицами. Беречь как зеницу ока. Сделать все возможное и невозможное. Авось, что и получится.

Уехал прочь один из властителей страны, не сумев своего добиться. И заползали, заурчали броневики и заструились солдатские цепи, окружая Димкину хату.

Издали смотрел Коршунов, как выводили Димку из дома серьезные автоматчики в зеленых касках. Как стояла на коленях в придорожной пыли его мать, заламывая руки. Как жалась к ней дочка, рыдая вместе с нею. Как хмурилось небо посреди ясного дня, но обошлось без грозы. От всего этого загрустил генерал, грубо оттолкнул помощника, чего с ним, отродясь, не бывало, когда сунулся тот с донесением, уселся на траву, прислонясь к покосившемуся деревянному забору и не боясь запачкать знаменитые штаны, зашвырнул подальше генеральскую фуражку. И долго сидел, уткнув подбородок в ладони, провожая взглядом Димку с автоматчиками, солдатские цепи, ныряющие в недра грузовиков, урчащие броневики. И лишь когда опустела улица, и снова подошел к нему адъютант с подобранной фуражкой, глянул на него беспомощным взглядом, как не смотрел, наверное, с детства. «Кто-то ведь должен служить, сынок, — вырвались из груди слова, — Кто-то ведь должен».

На западе Самарской области в Новодевичьих горах недалеко от Волги на краю вековой березовой рощи стоит небольшой красивый дом с башенками, балкончиками, колоннами. Весь день его освещает солнце, если конечно небо не закрыто облаками, поют птички, в небольшом озере невдалеке от дома с мостками, лодочкой и кувшинками плавают белые лебеди. Под молодыми яблонями на задворках вольготно чувствуют себя зайцы и ежики. В этом доме живет мальчик, который не хочет быть богом.

На десятки верст вокруг в хуторах, придорожных трактирах, потемневших от времени скирдах соломы, под пнями вырубленных деревьев установлены датчики, антенны, телекамеры: ни зверь, ни птица, ни человек не пройдут здесь незамеченными. Чутко слушают приборы каждый шорох ветра, деревьев и звезд. Каждый вздох и каждое человеческое слово записывается на километры пленок, прослушивается, анализируется, запоминается. Любое новое лицо, попавшее в зону наблюдения, задерживается для выяснения родства. И хорошо, если это родство обнаруживается: несколько человек уснули вечным сном, отстреливаясь на дорогах, но, говорят, то были обычные залетные бандиты. Другое дело, не проходит месяца, чтобы казематы Лубянки у Кремля не знакомились еще с одним гостем этих мест с Украины, Кавказа, Казахстана или дальних стран, внезапно воспылавших любовью к родным просторам или живущей на этих просторах родне. Недолгой сохранялась жизнь таких гостей, смертоносной оказывалась тайна, в которую они стремились проникнуть по наущению заморских заказчиков.

К этому мальчику приезжают лучшие профессора России. Они читают ему лекции по физике, химии, истории. Величайшие психологи и психиатры ведут с ним задушевные беседы, но никогда ни знаком, ни словом не выдает он им своих тайных мыслей. И, несмотря на все их уловки, слова его о подвигах, героях и тернистом пути России никто не слышит.

Один или два раза в неделю приезжает к этому мальчику мать, сестра и кошка Клеопатра. Кавалькада машин из города Самары несется, сметая все на своем пути под вой сирен, сверкание мигалок. Истово козыряют постовые вдоль дороги, вытягиваясь при этом в струнку похлеще, чем на кремлевских парадах. Губернаторский кортеж, однажды застигнутый, разлетелся в разные стороны, только его и видели, и лежали под дулами автоматов, уткнув морды в землю, наглые золотопогонники губернатора вместе с ним самим, пока эта кавалькада не скрылась вдали.

Сам генерал Коршунов выходит навстречу гостьям. Словно ненароком дотрагивается до женщин, гладит кошку Клеопатру — не стираются из памяти фантомы. «Служба такая», — виноватится он перед женщинами, — А уж я делаю для Димы все, что могу. Он для меня как наследник престола», — говорит он в надежде, что слова эти будут услышаны тем, кому они предназначены. Потом он уходит в сторону, и семья Михайловых снова вместе.

Они говорят о том, о сем. Они обсуждают Катькиных ухажеров, при этом Катька как всегда ворчит и выкобенивается. Они бродят по березовой роще, собирают грибы и ягоды, катаются на лодочке по озеру, купаются и обнимают белых лебедей. Иногда брат и сестра носятся на лошадях по окрестностям, и намного меньше боялась бы за них мать, если бы знала, сколько глаз наблюдают за ее детьми вместе с нею.

Она давно оставила попытки убедить сына прислушаться к голосу властей. Она постоянно носит медный крестик на груди, и каждый день ходит в церковь, где ставит свечи за здравие своего сына и в великом страхе, что дни покоя и благополучия недолги. Бессонными ночами обращается она к богу: «Господи, спаси и помоги».