Георгий Шевяков – Степан. Повесть о сыне Неба и его друге Димке Михайлове (страница 13)

От всего этого потерял, как говорят китайцы, лицо грозный страж дороги. Забегал он, шаря глаза и руками по земле, метров на пятьдесят обрыскал все вокруг, потерял фуражку и долго искал ее. И лишь потом присел на корточки на обочине и загрустил. Он думал о том, что с помощью этого знака и еще двух-трех других он купил себе машину, что строительство загородного дома теперь надолго задержится, а еще сыну нужны деньги на учебу в институте, да мало ли что еще. Он думал и про начальство, которое не уменьшит мзду с подчиненного, узнай правду, и не просто по головке не погладит, но, глядишь, и вышвырнет незадачливого сержанта вон из рядов славной самоокупаемой дорожной милиции. И пришел он к твердому мнению, что знак надо заново установить самим. Что скрыть нужно этот ляп, в котором если и будут искать виновных, то только в его и напарника лицах.

Как побитый пес влез в автомобиль, так и не надев фуражки и вытирая беспрестанно потный лоб, и всю обратную дорогу грозно и жалко бормотал: «Ну, гады, ну берегись…. Найду. Непременно найду…». Не попрощавшись, вышел около своего служебного жигуленка, и, отъезжая, долго еще Кудрявцев наблюдал, как горячо и бестолково объяснял он товарищу происшедшее.

К слову, той же ночью в гараже вырезали два друга-гаишника круглый лист жести, покрасили его, как положено, приварили к куску трубы и в следующую ночь поставили на место исчезнувшего. Знали бы они, что, доложи начальству о пропаже и предъяви срез упомянутой трубы, скорее не нагоняй, а повышение в звании коснулось бы их. И, глядишь, не пришлось бы им отныне мотаться в зной и холод по шоссе и проселкам, а сидели бы они в теплых кабинетах; и не в маломерные карманы, а в бездонные ящики столов складывали бы придорожную дань от своих шустрых подчиненных.

Опять смеялся Юрий Александрович, опять после смеха загрустил: «Так им и надо, конечно. Но почему мы все такие?».

Дальше они ехали без приключений, строго по правилам и не торопясь. Между тем местность, по которой они проезжали, было одной из красивейших в Башкирии Холмы и увалы Благовещенской возвышенности возле села Удельно Дуваней с его известным родником близ дороги круто спадали в долину реки Белой. Места эти испокон веков славились обилием лесных ягод, так что через месяц-полтора можно будет увидеть, как словно муравьи заползают люди на коленях и корточках по холмам и перелескам, возвращаясь к машинам и подводам с обильной добычей. Рыночек у упомянутого родника, на крутом спуске дороги уже с утра был заставлен нехитрой домашней снедью, разносолами, вялеными и свежими лещами, карасями, что поставляла обильная река и старицы близ нее. Невольно остановившись и выбрав пару рыб в подарок сестре, Кудрявцев славно перекусил чебуреками в придорожном кафе, где не считал зазорным кормить гостей и президент республики, хотя слава эта в далеком прошлом.

Миновав широкую долину с ее многочисленными озерами, дорога далее вознесла их на Бирское плато с первыми предвестниками дремучих Павловских лесов, где кабаны и волки еще пугали порой незадачливых собирателей грибов и ягод. И вскоре, после того как лес раздался, на холмах вдали показался славный город Бирск. Надо сказать, город этот намного старше Уфы и долгое время с нею соперничал. Говаривают, что и возвысилась то Уфа благодаря взятке, что всучили пронырливые уфимские купчишки устроителям великого железнодорожного пути, когда тянули ее в последние годы царской власти от Москвы до Владивостока. Якобы за хорошую мзду проложили тогда рельсы не по вековому пути из Руси в Сибирь, что пролегал через Бирск, а через никому не ведомый городишко на слиянии трех рек Предуралья. И только на заброшенных поселковых дорогах вблизи Бирска можно еще встретить один-два сохранившихся каменных моста старого тракта, помнивших стук колес кареты Екатерины Великой в пору ее путешествия на Урал.

Сестра выбежала из дома, увидев у калитки знакомую машину. Смущенно и радостно они улыбнулись, обнялись. Юрий Александрович представил своего товарища: «Ты, Ксюша, о нас особо не беспокойся. Мы со Степаном в задней комнате устроимся. Раскладушку, да постельное белье приготовь, а обедать мы будем в городе. Да, Степан, а гостинцы-то забыли? — Обернулся он к товарищу». Тот поспешил назад, и огромные пакеты снеди вскоре вывалили свое содержимое на стол.

— Юрка, ты с ума сошел. Откуда у тебя такие деньги? Ты что, бандитом стал?

— А что, похож?

— Вроде нет. Да сейчас разве разберешь. Вон наш директор, тихий и смирный, а предприятие до ручки довел и на Кипре теперь загорает.

— Нет, Ксюша, изобретение я важное сделал по военной части. Секретное. Отсюда и деньги, и вот это, — кивнул он на заваленный продуктами стол. — Между прочим, Степан мой охранник. Мужик он серьезный и важный, с ним лучше не связываться.

В подтверждение этих слов Степан, как и было ими в дороге условленно, отогнул полу пиджака, так что увидела Ксения пистолет внушительных размеров в кобуре и даже как-то заробела перед братом.

— Что касается твоего директора, — продолжил Юрий Александрович, — то поверь, придет ему срок, да и другим. Ответят.

— В какой только жизни придет, и в какой ответят, — горестно заметила сестра.

Запали в душу эти слова Кудрявцеву. Пока накрывала сестра стол, чтобы попотчевать гостей с дороги, сидел он на табурете, обдумывая их, и впервые мысль об использовании подарка небес для воздаяния воцарившейся нечисти по заслугам, для устроения справедливости не только для себя, но и для всех простых людей, забрезжила перед ним во все своем неукротимом и призрачном свете.

Грустить и думать, впрочем, долго не пришлось. Стол был накрыт, Степан под благовидным предлогом осмотреть окрестности для пущей безопасности, исчез, и сестра с братом, мило болтая о новостях, общих знакомых и просто пустяках, дружно навалились на редкие еще в то время заморские, да и отечественные деликатесы. Тонко нарезанные кружки сыро- и просто копченой колбасы, ломти разнообразнейшего сыра из Франции и Италии, гамбургская ветчина — все вызывало «ахи» да «охи» добродушной хозяйки. Покровительственно посматривая на нее, Кудрявцев подначивал: «То ли еще будет, сестренка. Жить теперь будем по-новому». Спохватившись, он вскочил со стула со словами: «Да, совсем забыл», выбежал в прихожую, занес в дом старенький коричневый портфель со сломанным замком и, сдвинув на край стола чашки и тарелки со снедью, опрокинул его содержимое: банковские и просто перетянутые резинкой пачки долларов и рублей рухнули на потертую клеенку. «Ты не думай, — поймав встревоженный взгляд сестры, сказал он — это нормальные деньги. Я просто совершил одно открытие, и бог мне за это воздал. Здесь около трехсот тысяч долларов. На первое время тебе хватит, ну а там видно будет. А чтобы соседям глаза не мозолить, менять доллары лучше в Уфе. Хотя, знаешь что, Ксюша, — осененный новой мыслью воскликнул он, — не лучше ли тебе ко мне в столицу перебраться. Купим тебе новую квартиру где-нибудь в центре, да и я поблизости пристроюсь. Станем свой век доживать и за Витькой приглядывать.

Во время всей этой взволнованной речи сестра, как завороженная, смотрела на кучу денег и лишь когда брат умолк очнулась. «Давай-ка быстренько все это уберем, не дай бог соседки нагрянут» — заполошилась она. И лишь когда портфель с его содержимым (несколько купюр под насмешливым взором братца она все же спрятала на груди — «Чего смеешься, это моя годовая зарплата»), исчез в подполе за кадушкой с солеными огурцами, села на скрипучую табуретку и обречено произнесла: «Страшно».

— Чего страшно то, Ксюш? Это не такие уж и большие деньги, даже не миллион. Но тебе с Витькой хватит. А люди? — в большом городе с такими деньгами тебя не заметят.

— Меняться страшно, Юр. И хочется, и колется. И надоело все это убожество — обвела она взглядом старый покосившийся дом — и страшно уходить из него неизвестно куда.

— Ты привыкнешь — обняв сестру прошептал Юрий. — ты обязательно привыкнешь. У тебя будет чистая и ухоженная квартира из трех или даже четырех комнат. У тебя будет паркет на полу, шторы и занавески как в лучших журналах. У тебя будет испанская и итальянская мебель, кухня из Англии и одежда из самого Парижа. Ты будешь вспоминать как сон, как горький сон этот дом и свою жизнь в нем.

— Знаешь, мы никогда его не продадим, этот дом. Пусть он останется как память о родителях, о детстве. Все-таки мы здесь выросли. А может быть, мы переберемся и в Москву — посмотрю, как пойдут дела. Ты будешь ходить по театрам и выставкам, и мужики будут засматриваться на тебя — ты ведь у нас красавица.

Очарованная мечтами, вызванными словами брата, Ксения туманно смотрела вдаль и видела себя счастливой и беззаботной.

Они еще долго пили чай в маленькой кухоньке, где с трудом можно было повернуться. Они то взахлеб, перебивая друг друга, то скупо и понимая с полуслова, обсуждали города, где можно жить, квартиры, обстановку, тысячу мелочей, из которых состоит повседневная жизнь человека в городе от выноса мусора до покупки бриллиантов. И успокоились, когда спохватились: «А где же Степан»? «Здесь я, здесь, — шумно вошел в домик добродушный гигант. — Не хотел мешать. А вы, Ксения Александровна, — дотронулся он до локтя женщины, — в словах брата не сомневайтесь. Все так и будет, что бы ни случилось».