Георгий Северский – Второе дыхание (страница 10)

— Всем в балку! Сбор внизу!

Прыгая по сугробам и ухая от обжигающего холода, партизаны похватали одежду и оружие и ринулись к балке. От их голых спин валил пар.

Командир с комиссаром бежали вслед, замыкая этот «классический маневр».

— Поч-чему они нн-е стреляют? — спросил комиссар, щелкая на ходу зубами.

— А ты вернись, спроси… — буркнул командир.

На краю балки оба на мгновенье остановились. Убедившись, что на поляне никого не осталось, спрыгнули вниз.

…Через несколько дней, когда уже начали забывать об этой истории, в отряде появился румын Георгеску. Прибыл он верхом на добром откормленном апшероне. Конь вдобавок тащил вьюки разобранного миномета, прихваченного на память о пребывании в рядах румынской армии.

Оба были встречены с восторгом. Георгеску партизаны сразу же перекрестили а Жору, а лошадь съели.

В первом же бою Жора опроверг почему-то укоренившееся в отряде мнение о том, что румыны плохие солдаты. И как-то сразу стал своим.

Вначале он знал всего несколько русских слов: «партизан», «товарищ», «русс», «романешти» и «Антонеску капут». Но с каждым днем Жора делал поразительные успехи и вскоре довольно бойко болтал по-русски. До войны он работал парикмахером в Клуже и, вероятно, как и все парикмахеры в мире, любил поговорить.

Однажды, сидя в кругу слушателей, Жора сказал, что среди румынских солдат ходят слухи о каких-то необыкновенных партизанах, которые сражаются голыми даже зимой. Партизаны хмыкнули, переглянулись и попросили выложить подробности.

— Батальон, в котором служил мой приятель, — начал Жора свой рассказ, — входил в состав карательных частей, прочесывавших лес. И вот после трехдневных поисков исчезнувших партизан, разведка заметила за одним из хребтов дым костра. Батальон расчленился и с двух сторон стремительно поднялся на хребет. Партизанская застава открыла стрельбу, но, видя, что ее окружают, отошла, и батальон беспрепятственно вышел к гребню хребта. Внизу горели костры, и за их дымом ничего нельзя было разобрать. Вдруг на весь лес прогремела русская команда «к бою»! И вот тут… Нет, он, Жора, этому не верит, но его приятель, да и другие солдаты батальона клялись святой девой Марией, что так оно и было.

Из-за дыма костров на поляну начали выскакивать здоровенные и совершенно голые люди. Они были так разъярены, что волосы у них поднялись дыбом, и от них валил пар. А ведь стоял сильный мороз; в этот день в батальоне было много обмороженных.

Командир батальона от изумления выронил бинокль и хотел что-то спросить у адъютанта, но тот, обалдело крестясь, пятился назад. Тогда, не мешкая, командир подал команду на отход, и как раз вовремя, чтобы успеть догнать тех, кто не стал дожидаться этой команды.

Вот что рассказывал Жорин приятель. Но хотя приятель и божился святой девой Марией и многие клятвенно подтверждали его слова, он, Жора, конечно, не верит в этих голых партизан-великанов. Он Жора, сам теперь партизан и знает, какие бывают партизаны.

А недели через две выдался спокойный денек, вполне подходящий для очередной бани.

Георгеску, бывший парикмахер из Клужа, бывший солдат румыно-фашистской армии, а ныне — партизан Жора, крякая от удовольствия, нахлестывал себе спину буковыми ветками.

И, глядя на это, комиссар сокрушенно качал головой:

— Эх, если бы тут были березовые веники!

СУХАРИ

Василек сумрачно смотрел на костер. Иногда ему казалось, что на дне вещевого мешка, среди автоматных дисков и патронов случайно сохранилась банка консервов. Он прекрасно знал — никаких консервов нет и не может быть, но желтая этикетка назойливо вставала перед глазами, а сквозь грязный брезент пробивался одуряющий запах мяса. И Василек, чувствуя, что сходит с ума, развязывал тесемки мешка.

Темнело. В еще светлом, но погустевшем небе зажигались одинокие звезды, слезясь в теплом дыме костров. Потом из оврага наполз туман, спрятал звезды и верхушки деревьев. Стало сыро и знобко. Тускло-желтые языки пламени выхватывали то смутные, нахохлившиеся силуэты людей, то уходящие во мглу стволы сосен.

Изредка где-то в вышине рождался чуть слышный звук моторов, и партизаны закидывали головы, напряженно прислушиваясь. Но прерывистое завывание приблизившегося «юнкерса» гасило надежду…

Наконец издалека, со стороны Севастополя, донесся долгожданный рокочущий бас ТБ-3. Люди повскакали с мест. Даже больные выползли из шалашей, словно гул родного самолета вливал в их исхудавшие тела животворную силу. Крепнущий бас наполнил все небо, горы, лес и… начал стихать. Невидимый самолет прошел своим курсом, и партизаны долго смотрели вслед затихавшему рокоту моторов.

Потом пролетали еще «юнкерсы», поднялась ложная тревога из-за дизеля немецкой семитонки, но самолета с Большой земли, обещанного самолета с продовольствием не было.

На следующую ночь, едва стемнело, на поляну, где были подготовлены сигнальные костры, пришел командир. Люди подвинулись, освобождая место у огня. Кто-то свернул толстую цигарку, и она пошла попыхивать по кругу. Партизаны молчали, но глубокие запавшие глаза, заостренные от голода лица, казалось, безмолвно спрашивали:

«Ну, как же, командир? Что будет дальше?».

Командир крепко затянулся:

— Да… Тяжело!..

И партизаны почувствовали, как трудно сейчас этому большому сильному человеку, их вожаку — вероятно, гораздо тяжелее, чем им. И от того, что он вот так просто пришел к ним, ничего от них не тая, людям стало чуть-чуть легче.

Мерцающий огонек цигарки еще раз обежал вокруг костра.

— Кто на верхнем посту? — спросил командир.

— Василек и «Полковник».

Командир улыбнулся, вспоминая историю «Полковника». Партизан Красавин, низенький и живой, был смел в боях и находчив в разведке, но отчаянно боялся холода.

Как-то ночью в лагере раздался дикий вопль. По земле катался тлеющий клубок лохмотьев. Оказывается, Красавин придвинулся во сне к горящему костру; шинель тотчас вспыхнула на нем.

Лишней одежды в лагере не было, и Красавин срочно отправился в боевую операцию.

День выдался холодный и ветреный. Лежа в засаде у шоссе, Красавин громко клацал зубами и тихим шепотом клял фрицев.

Его напарник, пряча смех, уткнулся носом в землю и чуть не прозевал команду. На шоссе показалась немецкая легковая машина. Грохнули гранаты. Горы повторили треск автоматов. Когда партизаны подбегали к машине, из нее выскочил офицер и, петляя, как заяц, помчался по шоссе.

«Стой!» — не своим голосом заорал Красавин, чувствуя, что уходит его шинель. Партизаны, сбежавшиеся на шум, чуть не лопнули от хохота, глядя, как приплясывал окоченевший Красавин, раздевая дородного немца.

На новом владельце шинель сидела мешком, полы волочились по земле. Но Красавин был доволен, заставлял всех щупать добротный материал, теплую подкладку, коричневый меховой воротник.

— Это же настоящая полковничья шинель! — повторял он, сияя. С тех пор его так и прозвали «Полковником».

…Самолета не было и в эту ночь. Утром Василек и «Полковник» спустились с верхнего поста в лагерь. Доложив о приходе, Василек медленно побрел к своему шалашу и сейчас же лег. Он слышал, что многие уже не ощущают голода, только слабеют и пухнут. Василек же мучительно хотел есть. Вдруг он явственно вспомнил, что где-то в самой глубине его вещевого мешка лежит сухарь. Чуть побольше спичечной коробки, весь в крошках налипшего табака. Василек потянулся к мешку и очнулся. Конечно, сухаря не было, да и не могло быть.

— И когда это кончится? — тоскливо говорил пожилой, обросший клочковатой бородой партизан. — Уходить надо, пропадем тут…

Никто не ответил. Да и что можно было ответить? Вот уже две недели каратели плотно блокировали район лагеря. Вырваться отсюда можно было только стремительным броском через горы. Но куда уйдешь, если в лагере больше ста беспомощных людей? Больных и раненых по скалам не потащишь…

Василек лежал, стараясь не шевелиться. Из-под шапки выбивались светлые волосы. Они закрывали лоб, и лицо казалось темным и старым. А было Васильку всего двадцать лет.

Василька призвали в армию на действительную службу еще до войны. На вокзале мать просила, чтобы он берег себя, напоминала то о шарфе, то о теплых носках, а потом не выдержала и отвернулась. Еще провожала Васю Тамара. Опустив голову, она стояла в стороне и ждала. Поцеловав последний раз мать, Василек взял Тамару за руки и заглянул в грустные синие глаза. Ударили в надтреснутый колокол. Василек неловко прикоснулся губами к ее губам и, не оглядываясь, ушел. Тамара сняла косынку, да так и забыла помахать, шла машинально за поездом по осиротевшему перрону, пока площадка не оборвалась крутыми, скользкими от моросившего в то утро дождя ступенями.

Потом было 22 июня. Полк подняли по тревоге. Василек долго не хотел понять, что это война. Начались бои, походы, опять бои и опять походы. Армия отступала на юг. Дни и числа перестали существовать.

Но одна дата врезалась в память так же, как день начала войны. Это было 5 ноября. С утра шел бой. Подразделение прикрывало горное шоссе, ведущее к морю. Показались немецкие танки. Бойцы пустили в ход гранаты, бутылки с горючей жидкостью, но остановить танки не смогли; тяжело раненный командир приказал пробиваться к партизанам. В горах бушевала метель. Василек не заметил, как оторвался от своих. На четвертый день, полуживой от голода и усталости, он набрел на партизанскую заставу. Его привели в отряд.