Георгий Савицкий – Стержень обороны (страница 33)

Если между парнем и девушкой и вспыхивали чувства, то они были настоящими, и не важно, сколько они продлятся: всю оставшуюся жизнь или до очередного обстрела, когда раскаленный кусок металла безжалостно оборвет еще одну молодую жизнь и плеснет напоследок горячей кровью.

Алексей видел такое у себя – в военном Донецке «образца 2014 года», когда вернулись, казалось бы, насовсем утраченные морально-этические принципы военного времени. Когда разноцветные бумажки «у.е.» стали цениться меньше патронов. Он понимал эту жесткую, возведенную в абсолют мораль. В комфорте конца XX – начала XXI века общество потребления почти разучилось хотеть и любить по-настоящему. К сожалению, человек такое существо, что обострить его чувства, придать глубину мыслям, а поступкам – смысл способна только угроза жизни. Война снова пробудила в человеке человечность, как ни парадоксально это звучит. Взаимовыручка вместо индивидуализма, настоящие сильные чувства вместо мимолетных, ни к чему не обязывающих увлечений за деньги, крепкая дружба вместо «взаимовыгодного сотрудничества». Люди снова стали людьми – а не придатками к финансовой системе. Они были разными: героями и подлецами, смельчаками и трусами, обычными середнячками, но в гораздо большей степени, чем раньше черное снова стало черным, а белое белым.

Это не значит, что война облагораживает. Скорее, когда забываются человеческие отношения, когда лжи становится больше, чем объективных фактов, когда нарушается преемственность поколений – тогда снова начинается война. А потом опять приходится проходить мучительный и тяжелый процесс переоценки общечеловеческих ценностей.

Алексею было во сто крат тяжелее, чем остальным артиллеристам. Он любил Карину, но подойти к ней не смел. Командиру бронебашенной батареи не пристало ставить собственные интересы выше общественных. Он должен быть непоколебимым примером для подчиненных. И если уж командир даст волю эмоциям и чувствам, пусть даже и самым возвышенным, то и дисциплина в слаженном боевом коллективе пойдет трещинами и будет поедена кислотой вседозволенности.

Но и Карина тоже это понимала, поэтому стала относиться к нему холоднее, чем обычно. Алексей поневоле вспомнил «Евгения Онегина», все же Александр Сергеевич Пушкин был тонким знатоком человеческих душ и непростых отношений.

«…Когда б вы знали, как ужасно Томиться жаждою любви, Пылать – и разумом всечасно Смирять волнение в крови; Желать обнять у вас колени, И, зарыдав, у ваших ног Излить мольбы, признанья, пени, Всё, всё, что выразить бы мог. А между тем притворным хладом Вооружать и речь и взор, Вести спокойный разговор, Глядеть на вас веселым взглядом!..»

Комиссар батареи, старший политрук Виктор Иванов видел, как тяжело приходится командиру. Но в душу не лез, понимал, что обычными политбеседами делу не поможешь. Политрук понимал и чувства своего командира к Карине, и догадывался, насколько ему тяжело эти чувства скрывать. Как ни странно, но именно эта молчаливая мужская поддержка, которая внешне почти никак не проявлялась, помогла Алексею больше, чем задушевные беседы.

Жестокость войны вторгалась и в сферу личных взаимоотношений людей. Ведь и Алексей, и Карина не могли принадлежать друг другу – у каждого были свои обязанности перед остальными бойцами, которые доверились авторитету и опыту командира. Приходилось гигантскими усилиями воли сдерживать чувственные порывы, но от этого чувства только закалялись, приобретая звенящую остроту многократно перекованного булатного клинка.

Глава 18

Новый, 1942 год

Наступление Манштейна на Севастополь продолжалось. В самый пик гитлеровских атак корабли Черноморского флота сказали свое веское слово. Двадцатого декабря вице-адмирал Октябрьский на борту крейсера «Красный Кавказ» вышел из Новороссийска в Севастополь. Он возглавил эскадру из лидера эскадренных миноносцев «Харькова», крейсера «Красный Крым» и эсминцев «Бодрый» и «Незаможник».

Эти корабли и раньше приходили в Севастопольскую бухту с десантом, боеприпасами, обстреливали вражеские позиции. Но в конце декабря крейсера и эсминцы Черноморского флота образовали мощный ударный кулак. Сейчас на эти корабли было принято 4000 моряков 79-й особой стрелковой бригады – в полном составе и с вооружением.

Поход был сложным, туман мешал корабельному соединению войти в фарватер. Над крейсерами и эсминцами нависла опасность подрыва на собственных минных постановках. Можно было, конечно, не рисковать и подождать, пока туман рассеется. Но за это время судьба Севастополя могла решиться окончательно.

Вице-адмирал Октябрьский решил рискнуть и прорваться в Севастопольскую бухту днем, под носом врага! Надежда была только на то, что противник не ожидает такой дерзости и не успеет среагировать на прорыв корабельной группировки.

Был отдан приказ лидеру эскадренных миноносцев «Харьков» стать головным в строю и идти в Севастополь. Крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым», эскадренные миноносцы «Бодрый» и «Незаможник» легли в кильватер головного корабля.

Береговые наблюдательные посты гитлеровцев обнаружили советское корабельное соединение, когда крейсера и эсминцы обогнули Херсонесский маяк. Шквал огня и фонтаны брызг до небес! Снаряды немецких береговых батарей падали рядом с бортами кораблей. В небе появились стервятники Люфтваффе. Корабли Черноморского флота приняли бой – полыхнули ответные залпы корабельной артиллерии, небо прошили трассеры скорострельных зенитных автоматов. Все же два крейсера и три эсминца обладали серьезной огневой мощью, и просто так с ними не справиться!

Береговые батареи, корабли Охраны водного района Севастопольской ВМБ[6] и немногочисленная авиация прикрыли отряд кораблей вице-адмирала Октябрьского. Сам он впоследствии вспоминал:

«Мне и по сей день помнится момент прохода крейсером «Красный Кавказ» траверза Карантинной бухты. Откуда-то из-за облаков в образовавшийся просвет вынырнула группа немецких пикировщиков. Они шли перпендикулярно курсу наших кораблей и с высоты 200 метров бросили свой смертоносный груз. Две авиабомбы взорвались в 15–20 метрах от борта, другие две перелетели через корабль и врезались в воду на таком же примерно расстоянии от левого борта, но ближе к корме. Каким-то образом крейсер проскочил в вилке разрывов и остался цел. Войдя в гавань и отшвартовавшись в Сухарной балке, мы высадили 79-ю бригаду морской пехоты, которая с ходу контратаковала противника при поддержке корабельной артиллерии. Положение резко изменилось в лучшую сторону… Можно без преувеличения сказать, что с прибытием отряда кораблей силами морской пехоты и 345-й стрелковой дивизии, которая тоже подоспела вовремя, угроза, нависшая над Севастополем, была снята»[7].

В полдень крейсера и эсминцы вошли в Северную бухту Севастополя. Стоя на якорях, они открыли шквальный огонь по наступающим гитлеровцам. Стрельба велась и с корректировкой, и по площадям. Но в любом случае 180-миллиметровая артиллерия «Красного Крыма» и «Красного Кавказа» и «стотридцатки» эсминцев в очередной раз устроила фашистским оккупантам ад на земле! Артиллеристы возле орудий хрипели и надсаживали глотки в едком пороховом дыму, а ненасытные затворы орудий проглатывали один снаряд за другим.

Как раз этот эпизод и показывает на деле способности вице-адмирала Октябрьского. Если чего он и боялся, то это неопределенности на войне, впрочем, как и любой другой военачальник в подобной ситуации. Но когда натиск гитлеровцев стал критическим, Октябрьский среагировал мгновенно и успешно провел соединение из пяти мощных артиллерийских кораблей сквозь огневые заслоны противника и атаки бомбардировщиков Люфтваффе. Конечно, в этом большая заслуга и удачи, на войне от нее многое зависит. Но, как говорил еще Суворов: «Один раз везение, второй раз везение, помилуйте, а где же умение?!»

Плохо то, что в современной российской военной мемуаристике превозносятся заслуги наших врагов – недобитков вроде Манштейна. А успехи советских военачальников относят не более чем к стечению обстоятельств. Не стоит ли более объективно пересмотреть подобную точку зрения?.. А то как-то унизительно потомкам победителей восторгаться успехами гитлеровской своры!..

Между тем корабли Черноморского флота продолжали оказывать огневую поддержку, выпуская десятки и сотни снарядов по врагу. Продолжали идти транспорты с пополнением, боеприпасами и оружием. Так, 21 декабря из Поти в Севастополь с грузом боезапаса вышел лидер «Ташкент». А ранним утром следующего дня из Поти в Севастополь вышли транспорт «Калинин», имевший 1750 бойцов на борту. Кроме того, он вез четыре 76-миллиметровые и столько же 122-миллиметровых орудий. Транспорт «Димитров» перевозил 1570 бойцов, четыре 122-миллиметровых орудия и две «Сорокапятки». На транспорте «Серов» находилось около двух тысяч бойцов с батареей полковых пушек. Транспорты сопровождали эсминцы «Способный» и «Шаумян».

Но несмотря на подкрепление, гитлеровцы все же прорвались по южному краю долины реки Бельбек. Утром 22 декабря полк немцев с фронта и группы автоматчиков с флангов повели наступление и заняли одну из безымянных высот.

Наша 388-я стрелковая дивизия не выдержала натиска и стала беспорядочно отходить по направлению к посту Мекензиевы горы.