Георгий Садовников – Славный дождливый день (страница 7)
— Здесь живет гражданин Лопатин? — официально осведомился Линяев.
— А вы товарищ Линяев? — ответил мужичок на вопрос вопросом.
Линяев мгновенно понял, что его надули, как малое дитя.
— А вы, выходит, Лопатин? — угадал он, словно бы подчиняясь игре, предложенной мужичком.
— Я, я! — радостно подтвердил мужичок. — Что? Не ожидали? — говорил он, закрывая дверь на замок. — Думали, Лопатин — этакая старая развалюха? А он еще в соку! Полон жизни! Не зря я вам писал: мне подавай веселье и без всяких там выкрутасов! А вы не сообразили, не сделали вывода.
— Но вы и представились таковым. Израненным ветераном, — напомнил Линяев, с трудом сдерживая возмущение.
— Ну, ну, не сердитесь, — благодушно призвал Лопатин. — Приди я к вам, вы бы навалились всем скопом! Попробовал бы я у вас открыть рот. А здесь мы на равных, один на один. Тактика, мой дорогой, тактика. У нас ведь с вами своего рода война!
— Война — мероприятие серьезное, — согласился Линяев. — На войне обман — военная хитрость. Вы, часом, не отставник?
— Я понял, куда вы клоните, — засмеялся Лопатин. — Вечный взводный Ванька? Нет, я не так-то прост. И в этом смысле вас ждет еще один сюрприз. Прошу, входите! — Он торжественно открыл дверь комнаты. — Не бойтесь!.. Ну как? — поинтересовался Лопатин после выдержанной паузы.
Да, тут было чему удивиться: вдоль стен стояли сотни книг, не чтива, а самых серьезных, черт побери! Их тисненые корешки так и бросались в глаза. Что ни книга, то раритет… Литература… Философия… Шопенгауэр, например. И старинной работы письменный стол — фигурная резьба! — и тот утопал в книгах. На видном месте, словно вызов, лежал том Эккермана «Разговоры с Гете».
— Выгодное помещение капитала? — усмехнулся Линяев.
— Все-то вы не угадываете! Снова ошибка! — возликовал Лопатин. — Не буду, не буду интриговать! Я скромный кандидат, филолог. — А сам, сукин сын, наслаждался эффектом, ну точно нежившийся на солнце кот.
— Ну и как теперь прикажете принимать ваши письма? Захотелось развлечься? — жестко спросил Линяев.
— Не угадываете, не угадываете. Холодно, как говорят, дети. Принимайте письма всерьез. Вы-то как считали? Мол, за письмами стоят невежество и темнота. Ан нет, самое что ни на есть вежество! Потому-то я вас и заманил, пусть, думаю, убедится сам. Так что присаживайтесь. — Лопатин указал на мягкое глубокое кресло, — и беседа у нас будет глубокой. У меня те-о-рия! Сейчас я вам ее изложу. Конечно, обратить вас в свою веру так вот, с ходу, мне вряд ли удастся. Но заронить зерно, маленькое семечко, возможно, сумею.
— Валяйте, — согласился Линяев, устало утопая в кресле. — Даю вам пятнадцать минут.
— Мне хватит, — заверил Лопатин. — Только, чур, не перебивать. Вопросы по окончании монолога. Идет? — и, получив утвердительный кивок из кресла, начал: — Вот это все, что привело вас в трепет, — он обвел широким жестом книжные шкафы, — все это уже отыграло свою роль, оно теперь человечеству помеха. То, что мы называем классикой, подняло гомо сапиенс на определенный духовный уровень и хватит! Дальше нельзя! Опасно! Все это. И то, что в Ленинке, в Москве. И в Лондоне, и в Париже. Пострашней ядерной угрозы.
«Ба, да он попросту спятил! Вот и ответ на загадку», — подумал Линяев и сказал, как говорят с больными:
— Не бойтесь. Мудрая доброта никогда не делает зла. А они добрые и мудрые. — Он обвел шкафы более широким жестом, рука-то у него была подлинней.
— И опять вы мимо. — На этот раз Лопатин был недоволен. — Уверены, я не в своем уме? А я абсолютно нормален. Могу даже предъявить справку. Как в воду смотрел, и для таких, как вы, специально обследовался в психдиспансере. Сейчас предъявлю. — Он направился к письменному столу.
— Незачем. Я верю, — сказал Линяев. — Но тогда, как говорили, извольте объясниться. Чем же классика опасна? Да что там! Страшна?
— Сейчас, — пообещал Лопатин. Он придвинул к Линяеву другое кресло, сел напротив, глаза в глаза. — Она развивает в человеке личность, его духовное «я»! Человек растет, как художник! — предупредил он свистящим шепотом, наклонясь к Линяеву, точно заговорщик.
— Ну и слава богу! — ответил Линяев, пожимая плечами.
— Тогда позвольте вопрос: что ждет человечество, если его большинство составят Львы Толстые и Рафаэли?
— Вопрос из жанра фантастики. Стоит ли его обсуждать? — Линяев демонстративно взглянул на часы.
— Не скажите — Лопатин отвел его руку с часами. — Вы недооцениваете воспитательной роли мастеров. От их духовного наследства расходятся волны, и недалеко то время, когда они поглотят всех!
— И что же все-таки в этом страшного? — повторил Линяев.
— А во что, скажите, превратится общество, если у каждого будет свой отдельный духовный мир? В сборище индивидуумов! Каждый — высокоразвитая личность. У каждого собственное мнение. Чувство достоинства. Попробуй таких организуй, прикажи. Вот тут-то и начнется анархия! Настоящая анархия, это вам не «цыпленок жареный, пареный» в тельняшке! Разгул личностей!.. Я уже это чувствую по себе, когда вижу своего завкафедрой. Да, он хороший организатор. Может прикрикнуть, заставить. Но в духовной жизни… Я по сравнению с ним Сократ. Я его не уважаю. Мне хочется ему перечить, даже если он прав. Он меня раздражает. Представляете, чем это чревато? А если я не удержусь?
— Что вы предлагаете? — холодно спросил Линяев. — Классику в костер?
— Вы совершенно безнадежны. Я не фашист. Те костры были глупостью. Ну и преступлением, конечно. Книги, ноты, живопись, те, что выше среднего уровня… средний уровень безвреден и даже необходим… После работы человеку и впрямь полезно развлечься. А классику следует постепенно незаметно изъять из обращения и по книжечке, по картинке под землю, в бункер. Где-нибудь в Антарктиде.
— А как быть с новой? — полюбопытствовал Линяев. — Люди пишут, сочиняют музыку. Рисуют.
— А вот это необходимо продумать. У меня не семь пядей во лбу. Нужно сообща.
— Думаю, у вас сообщники найдутся.
Линяев устало вздохнул, но Лопатин, увлекшись, этого не заметил или не придал значения, потому что обрадованно подхватил:
— Думаю, да. Вот и вы, вижу, заинтересовались. Я на это рассчитывал. Телевизор — окно в народные массы!
— Вот как?! Сначала захватим почту и телеграф? И телевидение тоже? Но и вы не ясновидец, — упрекнул собеседника Линяев, по частям выбираясь из обволакивающего уютом кресла.
— Как это понимать? — насторожился Лопатин. — Вы разве не согласны?
— Если у вас и есть справка, думаю, она липовая, — сказал Линяев, распрямляясь.
— Подлинная! И я в здравом уме! — засуетился Лопатин. — Вот увидите, я еще вам напишу. Буду писать, пока не убедю! Не убежу… тьфу! Видите, до чего доводит культура?
— Не тратьте время на письма. Я буду рвать их в клочья, не вскрывая, — пообещал Линяев и мысленно попрощался с книгами. «Бедные, бедные».
Лопатин следовал за ним до дверей и грозил:
— Вы обязаны отвечать!.. Это ваш долг!.. Письма трудящихся!.. Учтите: вас накажут!
— Пожалуй, — согласился Линяев, открывая замок. — Но это уже моя проблема!
Линяев толкнул тугую дверь подъезда. Извне пахнуло теплом. На улице теплее, чем в подъезде. Погоде надо отдать должное — в эти дни много солнца. Но сейчас вечер. Во дворе зажглись фонари.
Под одним из них прыгают мальчишки. К деревянному столбу прибит видавший виды обруч от бочки. Обруч скручен вдвое. На этот раз его предназначение благородно: он баскетбольное кольцо.
Земля подсохла, и мальчишки бросают мяч. После каждого броска фонарь судорожно мигает. Но судьба его милует. Пока милует.
Мяч стукается о кольцо. Или летит мимо. Этого уж Линяев не выдерживает. Он кричит:
— Вадик, экий ты, Вадик! Ай-яй-яй!
— Дядя Юра! — радостно вопят мальчишки.
— Дядя Юра, пас!
Линяев осторожно ловит мяч. Плащ-то на нем светлый — ни единого пятнышка. Линяев брезгливо держит мяч на отлете. Целится прямо из подъезда. Бросок! Мимо!
— У-у! — разочарованно гудят мальчишки.
— Ну-ка, еще! — нетерпеливо просит Линяев и завертывает рукава плаща к локтям.
— Он!
Линяев слегка сутулится и бросает мяч от груди. Мяч описывает крутую дугу, рушится на обруч, бешено бегает по орбите и вдруг падает сквозь кольцо.
— Очко! То-то!
— У-у! — восхищенно гудят мальчишки.
— Дядя Юра! Теперь оттуда!
Оттуда — это чуть ли не от ворот. Но Линяев уже занят другим. Он озабочен штанинами — не запачкал ли? Брюки-то новые, парадные. Линяев собрался в Дом ученых. Там областной Союз журналистов затеял бал. Сегодня Восьмое марта!
Линяев разделся и прошел в фойе. У входа к его лацкану прикололи почтовый номерок. Он потер руки: если братья журналисты взялись играть в почту — быть потехе.
«Ба, кажется, я опоздал! Тут уже настоящая карусель!» Трудно так сразу понять что-либо в этом столпотворении. Но вот замелькали свои — студийные. Потом появилось и исчезло разгоряченное лицо Алины Васильевны. «Интересно!»
Алина Васильевна в этот вечер нарасхват. От кавалеров нет отбоя. Они мешают друг другу — шутливо грызутся. Она ловко пользуется этим и то и дело ускользает в детскую комнату — к сыну. Ее ищут, находят и водворяют в зал. Танцуя, читают нотацию. Все просто — по-дружески.
Только однажды ее вверг в смущение заведующий промышленным отделом газеты. Он торжественно подошел к ней в одну из тех редких минут, когда она оказалась одна. От него веяло водочным амбре. Седые пряди волос съехали на лоб. Он усмехнулся и сказал густым басом проникновенно: