Георгий Садовников – Славный дождливый день (страница 67)
— Видно, еще не дорос до королей, — улыбнулся Иванов.
— Дорос, дорос! Ты своего-то положи, куда надо.
— Если вы настаиваете, — растрогался Иванов и с удовольствием заменил бубнового валета королем. — Ну-с, чем мы закончим нашу историю? Торжество вашего сына было бы неполным, не вернись к нему с повинной пиковая дама, мол, прости. Но Василий указал ей на дверь! — Иванов увлекся и воспроизвел жест бабкиного сына.
«Хм, по-моему, это готовый рассказ», — открыл Иванов с приятным удивлением.
— Впрочем, обо всем он расскажет сам. Восьмерка — известие, письмо. Да что письмо?! Здесь дама бубей и сразу две семерки. Свидание! Баба Нюра, вас ждет скорое свидание! С сыном! В отпуск ли, совсем ли, но он, голубчик, заявится домой собственной персоной. И вы утешитесь этой встречей. Все! — Иванов утомленно откинулся на спинку заскрипевшего стула. — Ну, баба Нюра? Как тут? — Он положил ладонь на свою грудь. — Поспокойней?
— А как же. Ты вон сколько наговорил. Лица на тебе нет, — посочувствовала старуха.
— Пустяки. Главное, чтоб вы спали без этих кошмаров. Будете спать? Только честно!
— Буду, буду. Ступай, милый, отдохни.
— Если понадоблюсь, не стесняйтесь. Я карты в руки и к вам, — пообещал Иванов, собирая колоду.
— Не бойся, я позову. Иди.
Когда Иванов вышел в коридор, у него мелькнуло смутное подозрение: не обменялись ли они со старухой ролями? Не она ли утешала его? Но Иванов отбросил эту мысленку прочь. Устал, вот в голову и лезет всякая чушь. Распахнув дверь, он с порога протрубил, возвестил:
— Можешь меня поздравить. Одержана виктория! В душе у бабки штиль и божья благодать!
Маша сидела на постели, к нему спиной, смотрела в окно.
— Представь! В благодарность она произвела меня из валетов в короли! Ты не спишь? — Он подошел к жене, тронул за плечо.
Машу передернуло от головы до пят, она вскочила на ноги, закричала, будто он ее ударил:
— Убери свои руки! Они в моей крови! Пусть не буквально. Пусть это всего лишь метафора, но я все равно тебе не прощу! Ты на меня повысил голос! Впервые за нашу совместную жизнь! А я пришла тебя спасти! Может, я буду вести дневник, как… как Софья Андреевна Толстая! А ты выставил за дверь, словно какую-нибудь… словно какого-нибудь репортера из бульварной газеты!
Маша всплакнула перед его приходом, тушь на ее ресницах растеклась вокруг глаз. Жена походила на сердитого енота.
— Машенька, извини, — покаялся Иванов. — Но и ты представь мое состояние. Я лезу из кожи… она не верит, и вдруг ты…
— Ладно, — вдруг легко отступила Маша. — Я тоже не теряла время даром. Во-первых: позвонила маме. Этот участковый, словно клещ, опять приходил по твою душу. Но мамулька оказалась на высоте, отбрила как надо: мол, ты устроился в универмаг. Вахтером.
— Почему именно вахтером? — невольно уязвился Иванов.
— Наверно, первое, что пришло в голову. Универмаги — мамин пунктик. А что ты там можешь делать? Только сторожить… Но успокойся. Думаешь, участковый отстал? Ему, зануде, вынь да положь документ!
— Да какой универмаг выдаст мне справку? — горестно воскликнул Иванов, снова осознавая себя человеком, который уже раз преступил закон.
— Универмаг не даст, но нам он больше не нужен. Я не растерялась и тут же звякнула Светке. Помнишь, такая рыжая? Я еще с ней училась в одном классе?.. Сейчас она секретаршей в ателье. Порадей, говорю, для мировой литературы. В общем, она справит бумагу. Теперь ты мастер по плиссе и гофре!
«Господи, второе правонарушение», — холодея подсчитал Иванов. К его ногам легла кривая скользкая дорожка, ведущая на дно общества. Оттуда, клубясь, поднимался смрадный пар.
— Да, совсем забыла, — донесся издалека, наверное, с воли, голос жены. — Мама переправила тебе телеграмму, но не успела прочесть. Неужели там поумнели? Интересно, какой журнал?
— От родителей телеграмма, — откликнулся Иванов. — Что-нибудь случилось?
— Ничего особенного. Опять то же самое: жив ли, здоров, почему не пишу, — сказал Иванов, а перед глазами стояло другое. Он только что на нарах проиграл чью-то жизнь. Ему в потную ладонь вложили острый финский нож и велели: убей вон того человека. Человек обернулся, а это он сам — Иванов.
СЛАВНЫЙ ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ
Они еще недвижимы, стеклянные двери, что турникетом. С улицы висит табличка «Кафе закрыто», и всем грамотеям понятно: соваться не след. Но один растоптай полез. То ли он близорук и печатные буквы малы ему, что микробы, то ли он просто из тех растерях, которым хоть вешай аршинные слова перед носом, проворонят все равно, Словом, он вошел в стеклянные двери, двинул их от себя, они повернулись, а растоптай начал между ними биться, точно муха в стекло, пока они вертелись. Его там мотало, как в прозрачной банке, а потом выбросило в вестибюль. Он вылетел из турникета запущенным камнем и быстро пошел по кривой.
Но тут его встретил швейцар Геннадьич. Он давно приметил эту траекторию, по которой вылетают клиенты, и сидит стеной на самом перепутье. Сколько ни юркай, Геннадьич всегда на пути, возвышается столбом на стуле, и нет тебе хода, не юли. А белая борода у него салфеткой на груди, будто он готов обедать.
Так вот, Геннадьич встал и заслонил ему дорогу бородой.
— Вам куда? — спросил он для проформы, потому что было ясно, куда тот и зачем, этот растоптаюшка.
— Это самое… обедать, — сказал посетитель, видно, он сам хорошенько не знал, что ему нужно, и догадался только теперь, наткнувшись на Геннадьича.
— Обедать, — повторил он, сам изумляясь, и показал, как будет черпать ложкой суп.
— Рано. Прогуляйтесь, — сказал швейцар категорически и перестал обращать внимание, повернулся к нему спиной, будто и нет растоптал, а только одно пустое место, — он это умел, Геннадьич, — великий пропал артист.
Растоптай покраснел, пролепетал что-то виноватое и бестолково выехал в турникете на улицу.
— Зря ты его, — пожалел Кулибанов, сотрудник мужского туалета. — Ну и пусть проходил бы. Осталось пять минут, и пока туда-сюда, в туалет, и, глядишь, — время подоспело.
— Не могу, Кулибаныч, — развел руками швейцар, — сам знаешь, начальство станут ругаться: куда, мол, так рано пустил. А он от тебя никуда не денется, все равно сюда придет. Одна ему дорога.
Но они оба были неправы. Гардеробный Борисыч так и сообщил им прямо.
— Он, может, к тебе и не пойдет, Кулибаныч. Есть они очень терпеливые. Этот, видно, из таких. И потом он, может, еще пользуется общим полотенцем, тоже нет гарантии, — сказал Борисыч первому. — Но вот то, что он был в плаще, другое дело. Плащ-то снимают всегда. Смекаешь, Геннадьич? — сказал Борисыч швейцару.
И тут прибежал администратор.
— С ума сошли! Пять минут первого, а вы никого. Ничего себе, план горит с первой минуты.
— Это мы сейчас, — сказал Геннадьич, не моргнув, пошел, снял табличку, и администратор убежал на кухню.
Едва швейцар убрал табличку, как с улицы тотчас же кто-то вошел. Это был все тот же растоптай.
— Можно? — спросил растоптаюшка.
Геннадьич даже и слова не молвил, кивнул и все, — мол, так и быть, проникай, пока я в духе. Он, Геннадьич, вылитый дореволюционный адмирал Макаров, и растоптай рядом с ним размером с мошку, Геннадьич кивнул и перестал замечать клиента. Такая у него педагогика. Он приучает к трепету с первых шагов.
— Спасибо, — сказал растоптай и попер прямиком себе в зал. В руке у растоптая пузатый портфель, не то набитый бумагой, не то его надули воздухом, и, того гляди, он зашипит и лопнет. Чистый командировочный этот растоптай. У Борисыча глаз наметанный на разных людей, как на птиц у охотника.
— Куда в плаще? У нас в плаще не положено, — напомнил ласково Борисыч. В гардеробе свой подход к клиенту. Борисычу без нежности нельзя.
— Ах, извините, — испугался растоптай и покраснел, точно девушка.
— Ничего, случается, — успокоил Борисыч по-отечески, и тот взглянул благодарно.
И Борисыч приступил к работе: обтер тряпочкой его портфель, заботливо и медленно, чтобы растоптай запомнил это, и выдал ему номерок. Затем поправил жестяную баночку из-под карамелек. Она предназначена для чаевых и хоронится под стойкой. Лежит под рукой, — не надо тянуться, и не смущает публику. В баночке еще пусто, но лиха беда начало. «Вот он уже гривенничек пришел», — подумал Борисыч, ласково оглядывая растоптая.
А того перехватил Кулибанов.
— Руки станете мыть? — спросил сотрудник и так строго посмотрел, будто растоптай сроду ходил с грязными руками.
— Разумеется, — быстро сказал растоптай и опять покраснел, побоялся, дескать, сочтут неряхой.
— Правильно. Гигиена — прежде всего. Перед едой умывайте руки, — ответил Кулибанов. — Прошу.
Растоптай начал спускаться вниз по ступенькам, а Кулибанов пошел за ним, приговаривая:
— А я вам чистые салфетки. Белые и совсем как накрахмаленные. Не салфетки, а сахар. Вот увидите сами.
«Будет дождик или нет?» — подумал Борисыч про себя с беспокойством.
— Мы-то свое наверстаем, — говорил между тем Геннадьич, — вот вечер придет с дождичком, и народ повалит валом. Никуда он, дождь, не денется. Весь будет у нас. Только бы дождик пошел. У нас им сухо. Музыка.
— Погоди, не сглазь, дождя-то нет. Возьмет и пройдет стороною, — сказал Борисыч.
Когда очень хочешь, чтобы случилось то, что тебе нужно, надо делать вид, будто не веришь в это, и тогда обманешь судьбу. Она подстраивает все наоборот, и тут ей хитрая ловушка. И Борисыч, исходя из такого расчета, махнул рукой, дескать, куда там хлипким тучкам.