Георгий Садовников – Славный дождливый день (страница 34)

— И вот так он каждый раз, — сказала ей Женя с упреком.

— Он очень смелый. Робин Гуд, — ответила та без всякого выражения.

К нам вернулся Андрюша, и мы замолкли. Но к последней фразе он успел, к тому, что он отважен и вылитый Робин Гуд. В глазах его при этом мелькнуло что-то похожее на интерес и погасло, будто в темный колодец упала зажженная спичка.

Мы проводили отбитую пленницу домой, и только здесь у столба с фонарем разглядели ее хорошенько. Прежде всего она не имела ничего общего с традиционными красотками, которых то и дело спасают, рискуя здоровьем. Это было бесцветное создание с невыразительным лицом. И своим полным безразличием к собственной судьбе она нам отравляла заслуженную гордость освободителей.

— Ну что? Будем знакомы? — предложил Андрюша, немного отходя, и начал показывать пальцем, как при детской считалке: — Женя… Василий… Андрюша… А вы?

— Наташа, — промямлила она, будто выдавила из себя нечто, не имевшее ни цвета, ни запаха.

— Очень приятно, — отметил Андрей.

Она была в поселке новым лицом, появилась всего как неделю назад.

— Вообще-то, — сказала она принужденно, будто ее пытали, — дача куплена еще зимой, отцом, — и фамилия известного художника прозвучала в темноте, точно голос фанфар без всяких Наташиных усилий. Однако в ее исполнении это был всего лишь унылый звук, лишенный вдохновения. Так вот, ее отец приобрел эту дачу зимой и долго с ней возился, перекраивал на свой манер, и теперь прикатило семейство.

— А почему у вас раньше не было дачи? Почему она вам понадобилась именно теперь? Вот сейчас? Не хватало денег? Ну да? При таком-то папе? Его картины висят в каждой столовой! — вкрадчиво спросила Женя.

— Дача у нас была. В Лесной. Целых два этажа. Но там сыро, и мы перебрались сюда. Из-за меня, — вроде бы посетовала Наташа, но ей-то явно было все равно: переехали или нет, а если переехали, то кто тому причиной.

В это утро я спал допоздна. Наступило воскресенье, и можно было раскошелиться на длительный сон. Точнее, кое-что предстояло обдумать, и под этим предлогом мне удалось позволить себе выходной.

Я знал: это первый и последний день за все лето, который выпал мне нечаянно, как отдых. Когда мы покончим с нашей работой, их будет просто уйма, свободных дней. Хочешь — возьми целый отпуск на двадцать четыре дня. И швыряй их направо-налево. Или лучше всего уволиться и переехать в другой город. Но тогда будут слякоть и дождь. А летом этот день единственный, и его провести надо было тщательно, обсасывая каждую минуту. Я хотел разделить эту блаженную трапезу с женой, но не успел дозвониться в субботу.

— Она уехала к Насте. В Сорокино, — сказала ее подруга.

Настя тоже ее подруга. Ей, видно, скучно без меня, моей жене, и она поторопилась с поездкой.

Тогда я взялся за отдых один, сначала полежал с закрытыми глазами, потом целую эру вставал, одеваясь обстоятельно, бродил по комнате, лениво искал детали туалета, которые специально разбросал накануне, — ходил вчера, точно сеял.

На завтрак я решил проследовать прусским шагом, оттягивая носок, мимо хозяйской дачи. Короче было бы наискось, тропинкой через поляну, и здесь лежал мой обычный путь. Но сейчас я обладал несметным количеством времени, и мог себе позволить посорить часиком-другим, так вот пригоршней, загребая из кармана минуты.

На своей террасе кейфовали хозяева, попивая чай.

— Милости просим, — позвала старая балерина.

— Спасибо, спасибо, — сказал я, важно раскланиваясь, — но я бы прошелся еще. По воздуху для моциона.

— Была бы честь предложена. Смотрите.

Старуха источала добродушие. Едва я сделал шаг и поравнялся с террасой, она окликнула вновь.

— Василий Степанович, — произнесла она. — Вы встречали что-нибудь подобное? Этакого труса?

Старуха указала на Андрея. Она подняла рюмку с белой и держала ее двумя пальцами за шейку высоко над перилами.

— Ему двадцать два, а он до сих пор ни капли. Ну, там вареный лук или морковка, еще можно понять, но это… — Она шутливо покачала головой, словно не веря. — Между тем для аппетита… мм… — Она блаженно прикрыла глаза.

— Я и без этого ем за двоих, — перебил Андрюша, защищаясь от рюмки ладонью.

— Господи, выпей, и она отстанет, — засмеялась Женя.

— Но я не хочу, — возразил Андрей. — Не хочу, и баста! Дрянь она, наверное, несусветная, ваша водка.

— И какой ты после этого мужик? — изумилась старуха. — Дрянь, говорит. Есть немножко горечи, что правда, то правда, а страшного ничего. Верно, Василий Степанович?

Разговор проходил на веселой ноте, но в голосе старухи пробивалось легкое недовольство.

— Разумеется, страшного нет. Но коли он… — начал было я, лениво опираясь на яблоню, у меня времени пропасть, и пусть это видит каждый. — Но коли он… — сказал я, делая округлый жест свободной рукой, жест показывал широту и вольный полет моей мысли, ее задумчивое парение над этим миром.

Но старуха быстренько вмешалась, пресекла полет.

— Вот что сказал тот бывалый человек, и ты сам это слышал своими ушами, — подхватила она, и мысль моя рухнула подбитой птицей. — Он утверждает то же самое! — возвестила старуха. — Вот он стоит, умный человек! Перед нашей террасой! И он говорит, что ничего страшного нет!

Она перегнулась через перила и показала на меня длинным сухим перстом.

— Но я не чувствую потребности в водке, — ответил, смеясь, Андрей.

— Ну и бог с тобой. Потом пожалеешь, мол, была и упустил, — тоже рассмеялась старуха и быстро протянула рюмку мне. — Ну-ка, вместо моциона! — Она словно бы хотела застать меня врасплох.

— Спасибо еще раз, но я сейчас рботаюа, и вообще…

Черт побери, я не был уверен в этот момент, что мой голос звучит достаточно твердо.

— Вам виднее, — сказала старуха, убирая рюмку. — Вы-то не упустите свое, когда оно подвернется в руки. За вас я спокойна.

И она заговорщицки подмигнула, намекая на тот, первый вечер, когда я осушил бутылку столичной, как бы открыв на ее дачном участке свой сезон. А может, и на что-то другое.

— Не прибедняйтесь! Застенчивость вам не к лицу. — Она погрозила пальцем. — Мой второй муж, покойный, служил цирковым борцом. Вот это был нахал, в хорошем смысле слова. Особенно после рюмки. Любил говаривать: «Сегодня, мать, у меня недопинг!» Его мне особенно жаль. Амбиция погубила. Помнится, был чей-то бенефис, он возьми и на банкете скажи: «Желаю бороться со львом!» Мы отговаривать, а он: «Желаю, и все! Прямо сей минут!» Поехали всей компанией в цирк. На ночь глядя. Не то к итальянцам. Не то наш Никитин. И лев взял верх… Но это еще ничего не значит, — спохватилась она.

Едва исчезла тень циркового борца, и я еще не успел оттолкнуться от яблони и сделать первый шаг, как над нами завитал дух пятого мужа.

— За него я вышла в день юбилея. Тогда мне стукнуло всего лишь… шестьдесят, — посчитала старуха.

— А сколько вам сейчас? — перебил я, решив заткнуть этот фонтан воспоминаний.

— Я уже забыла… Наверное, вечность, — бросила она небрежно и снова взялась за свое: — Его, моего будущего пятого, разыграли и довольно подло. Кто-то имел свинство сказать, будто я скончалась! Каково?! Он, бедный, явился в мой дом с венком и очень был удивлен, увидев меня живой. Настолько удивлен, что тут же этот убежденный холостяк сделал предложение! А?

Я желал пятому естественного мирного конца. И он, зная о судьбе своих предшественников, поставил безумной целью пережить балерину. Пятый наотрез отказался пить и яростно нажимал на витамины и белки. Это его и убило, то, что он перед едой, по словам старухи, не смачивал горло, питался натощак.

— Он умер от заворота кишок. Ему, бывало, поднесешь, — она подняла и поставила рюмку, — а он воротит нос. Все норовил всухомятку, и вот чем кончилось, заворотом кишок, — с грустью повторила пятикратная вдова. — А был экономист, культурный человек, — добавила она в траурной тишине и махнула мизинцем по сухому веку. Искать здесь влагу было так же бессмысленно, как и в песках Сахары.

Они все-таки недаром прожили, ее супруги. Их жизнь стала для нас поучительным примером.

А перед Ириной Федоровной распласталась на тарелке аскетическая кашка, сваренная по специальной медицинской таблице. По всему было видно, что балерина переживет и нас всех вместе взятых, такой у нее был цветущий и, главное, уверенный вид.

Неожиданно, точно кукла над театральной ширмой, возникла над штакетником соседка, по прозвищу Транзистор.

Ей так и говорили:

— Катерина Ивановна, настройсь!

— Ну, что новенького? — спросила Ирина Федоровна.

— Ничего, — сказала Транзистор, наваливаясь тяжелой упругой грудью на забор.

Такое было впечатление, будто она налегла на два хорошенько надутых футбольных мяча.

— Совершенно ничего, — повторила Транзистор. — Разве что этот художник, — и она помянула имя Наташиного отца, — наконец-то перевез своих. А мебели у него, скажу вам, тысяч на десять! Таскали полный час. Пока я смотрела, выкипел борщ, и случилась масса всякого на кухне — так много барахла. Ну о другом я и не говорю. Будет чем женишку поживиться, — и она лукаво покосилась в мою сторону.

— Василий Степанович женат, — пояснила Женя.

— А-а, — протянула Транзистор и переключилась на новую волну. — Но девочка у них не того, — сообщила она по другой программе. — Или больная. Или еще чего-то у нее. Пока не знаю, что к чему, какая там трагедия, а может, драма. Но что-то там такое есть.