Георгий Садовников – Славный дождливый день (страница 17)
Молодчина, Оля! Ты — юная Франция! Ты — моя юная Алина! Ты должна остаться вечной. Я обрекаю тебя на вечность.
— Володя, дай крупный план, — сказал Чернин в микрофон.
— С удовольствием! — прошелестел в мембране голос оператора.
Ассистент переключил кнопки. На левом мониторе пульта выплыло страстное лицо Оли. Оно заполнило весь экран.
Чернин подмигнул Линяеву.
— До классики далеко, но я доволен. Не придется писать заявление об уходе. Мне нравится здесь. К тому же мы с тобой, хоть и барахло, но вполне приличное.
Оля читает стихи. А где-то в степи, ругаясь с шоферами попутных машин, носится ее следующий этап в жизни — Алина. Она вернется завтра утром. Днем будет отсыпаться. Вечером он позвонит ей. Сомнения испарились. Улетучились. Разве его любовь не лучшее доказательство того, что он способен жить?
На передаче Оля держалась свободно. Потом диктор сообщил: «Передачу вела учащаяся педагогического училища Ольга Синеглазова». Из студии выходили всей постановочной группой. Линяев шагал в центре, вырисовываясь на фоне звездного неба, как ее ось, и безудержно смешил. Все вместе погрузились в трамвай. Когда Оля сошла на своей остановке, за ней ринулась молодежь.
Очутившись в одиночестве, Линяев вспомнил о температуре. Тело горело. Впрочем, и температура — это знак того, что он живет, подумал Линяев, пробираясь в темноте по гололедице.
Мыловаров «пригрозил» взять трехдневный отпуск и заняться переделкой печи под газ.
Он выслушал у соседей цикл историй о переделке печей, заглавные роли в которых играли «Горгаз», домоуправы и просто домовые. Познакомив Мыловарова с теорией, соседи рекомендовали дожидаться тепла.
— Ничего, мы с женой — народ бывалый, — задорно ответил фельетонист.
Затем он отнес заявление в трубо-печной отряд. В квартире Мыловарова появился печник. Он равнодушно глянул на печь и спросил:
— Печь-то как будете класть? По заявлению? Или частным путем?
Вопрос встревожил Мыловарова.
— Частным, — сказал он, будто кто толкнул его в омут.
Печник встрепенулся. Задрав голову, осмотрел печь. Обошел квартиру, изрекая непонятные термины. Предложил Мыловарову слазить на крышу. Мыловаров увильнул, сославшись на поясницу. Печник громыхал по крыше, как Илья-пророк. Опустившись на землю, промолвил:
— Пять бумаг за труды.
Он начал пространно объяснять, какие нечеловеческие муки примет на себя, берясь за их печь. Мыловаровы смотрели на его морщинистую физиономию, на его красные глаза и испытывали угрызения совести.
— Если бы у вас было… — он хлопнул по стенке ладонью, похожей на толстую лепешку глины, и завернул густое месиво из печных терминов. — А у вас… — он цокнул языком и завернул новое месиво.
Мыловаровы не понимали, но все же чувствовали себя преступниками.
— Пять бумаг так пять бумаг, — поспешно согласился Мыловаров.
Пять бумаг в переводе на валюту порядочных людей эквивалентны пятидесяти честно заработанным рублям. Фельетонист Мыльский это знал.
— Уж очень хочется переложить вам печку, — добродушно проворчал печник. — А то бы не согласился ни в жизнь.
Уходя, он оставил ряд указаний. Прежде всего Мыловаров должен привезти песок, глину и семьсот кирпичей. Песок и глину доставила домоуправленческая телега. Кирпич предстояло добывать самому. Вот тут и начались испытания фельетониста.
Прежде всего встал вопрос: имеет ли Мыловаров право на кирпичи? Решить его мог только исполком. Мыловаров, продлив отпуск, бегал-собирал документы. После этого исполком постановил: имеет, — и выдал разрешение. На строительном складе с фельетониста взяли плату за тысячу кирпичей. Кирпич отпускается только потысячно.
Мыловаров закусил удила и с оплаченной квитанцией бодро двинул на кирпичный завод. На заводском дворе его пыл охладили — поставили на очередь. Частники изнывали здесь неделями.
Мыловаров приходил ежедневно, устраивался на старом ящике и ждал. Частники, что побойчей, сновали вокруг кладовщика. Одного из них Мыловаров видел где-то раньше. И тот нет-нет да и поглядывал на фельетониста. «Где я его видел? — ломал себе голову Мыловаров. — На каком заводе? В каком управлении? Может, в типографии?»
Тот не выдержал. Первым помахал рукой.
— Приветствую! И вы занялись этим?
— Пришлось! — тяжело вздохнул Мыловаров.
И вспомнил. Три года тому назад он нацелился на этого человека. Готовил фельетон. Материал собрал, а написать не успел. Того упекли в тюрьму. За что? Ах, да, за спекуляцию домами. Он строил дома и продавал их. Мыловарову стало не по себе.
— По идее у вас богатый опыт, — сказал спекулянт. — Вы его, так сказать, коллекционировали. Собирали у лучших, у самых, так сказать.
Когда подошла очередь Мыловарова, кладовщик привел его к груде кирпичей.
— Забирайте!
Мыловаров поставил ногу на выстраданный кирпич.
— А машину?
— У нас машин нет. Не располагаем.
— Тащить на горбу?
— Это как вам нравится. Хотите — тащите. Хотите — не тащите.
— Не хочу! Не нравится на горбу!
— Договаривайтесь с шоферами.
Кладовщик кивнул в сторону ворот, где сбились в стадо ведомственные и колхозные грузовики. Шоферы, высунувшись из кабин, опытным оком высматривали добычу, что пожирней. Дирекция завода щедро кинула частников на растерзание рвачам.
Мыловаров превратился в кролика. Он встретился глазами с черномазым шофером самосвала и невольно пошел на него. Губы черномазого шевелились. Мыловарову почудилось: «Иди ко мне, лапочка! Иди сюда! Ну, ну, котик!»
Мыловаров сказал, в чем дело, назвал свой адрес.
— Не-е, — протянул шофер. — Я не могу. Экспедитор намылит шею. Разве что рискнуть, если подкинете восьмерочку?
Мыловаров понял, что нужно торговаться.
— Семерочку!
— Обижаешь, начальник. Твоей мамаше возил за восьмерочку. А ты семерочку! Нехорошо обижать Сеню, начальник.
— Нет у меня мамаши. С кем-то путаете.
— За дурачка считаете, да? Возил мамаше! Она рядом с тобой живет!
— Пусть восьмерочка, — едва не всхлипнул Мыловаров от обиды.
— Так бы и давно. Только грузить я не буду. Не ишак. Найми ребят. Вона целая артель.
С артелью Мыловаров уже не торговался. Отдал, что запросили.
— Даже неинтересно! — сплюнул один из грузчиков. — Взяли голыми руками. Без романтики!
Мыловаров молча залез в кабину. Привез кирпич, перетаскал его в сарай и напился.
Пьет он уже второй день. Давится, но пьет.
Жена Мыловарова позвонила Линяеву.
— Вы умница. Вы что-нибудь придумаете. Он вас уважает и боится. Приезжайте.
И Линяев приехал.