Георгий Садовников – Славный дождливый день (страница 11)
— Вы угадали! Ну мне пора.
— Да куда же вы?
— Оказия. Меня обещали подбросить в район. Я ведь здесь теперь нежелательная особа, — сказала она смеясь.
Только теперь Линяев заметил грузовик с номером соседней области. Из кабины нетерпеливо выглядывал молоденький конопатый шофер в кепке, надвинутой по самые брови. Парень надавил на сигнал.
— Итак, до встречи в городе!
Она по-женски неловко забралась в кузов грузовика. Мотор взревел. Алина Васильевна что-то сказала. Линяев переспросил. Шофер скорчил ехидную рожу. Линяев погрозил ему. Грузовик с Алиной Васильевной скакнул сразу к горизонту и там пропал.
Минуло три дня, и «Москвичек» вновь выкарабкался на шоссе. Он набегался по степи, и ему хотелось в город.
— Учтите, отказали тормоза. Я умываю руки, — мрачно заявил Елисеев, когда они подъехали к городу.
Первое, что они увидели, была их телевизионная вышка. Командировка завершилась. «Счет в мою пользу», — сказал себе Линяев.
Из Сочи прикатили загорелые белозубые черти. Они ввалились в проявочную, загнали лаборанта в угол, сунули ему кассеты с пленкой и приказали:
— Проявляй! Немедля!
Лаборант, закоренелый атеист, призывал соблюдать порядок. На очереди у него другая пленка. Черти пригрозили защекотать.
К селектору прорвалась девушка-монтажер и забила тревогу. Студия всполошилась. С приходом Линяева положение чертей стало критическим. Напрасно они утверждали, что у них пленка наипервейшей важности. Вдумайтесь в содержание, товарищи неверующие: всесоюзные соревнования юных теннисистов. Но чертей выдворили вон. При тщательном рассмотрении они оказались работниками молодежной редакции. Чертей отдали на расправу Линяеву, а за их главаря, болгарина Ангела Ивкова, взялась редактор детских передач.
— Ну какой ты Ангел? Ты сущий дьявол! — приговаривала она, вытесняя Ивкова из помещения.
Соки налили ее до предельной упругости — хоть лепи скульптуру «Урожай» для сельскохозяйственной выставки. Противостоять ей практически невозможно. Ивков пробовал сопротивляться.
— Погоди, грянет страшный суд, я тебе припомню! — запугивал он.
Попытка чертей прорваться к проявочным машинам прямо с вокзала была пресечена. Когда в зеве коридора сгинул последний черт, редактор детских передач сказал Линяеву:
— Вы потрудились на славу и кое-что заслужили. Закройте глаза! Дайте ладонь! Раз! Два! Три! Можете открыть.
Он получил записку. Прочитал: «Дядястепович! Я сегодня задержусь в редакции. Будет желание — зайдите за мной. Часов в семь. А. В.».
Он поднял сияющие глаза на редактора.
— Большая добрая колдунья! Вас забыл на студии какой-нибудь сказочник. После детской передачи. Ушел и ненароком забыл.
— Скажите это директору. Он-то не знает. И, наверное, потому вчера устроил разнос. Почему, спрашивает, я пригласила детей пятого детского сада, не седьмого? Я же вам, говорит, подсказал: возьмите в передачу седьмой, в седьмом внучка Петухова. — Колдунья для удобства села за стол, приготовилась к повествованию, с стиле длинного средневекового романа.
— Вы с ней знакомы? — эгоистично перебил Линяев, имея в виду автора записки.
— К сожалению, нет… Вы, говорит, выбили из моих рук очень важный козырь. Можно сказать, червового туза! Мне, говорит, на той неделе…
— Тогда где вы взяли записку?
— А-а, эту? Заходила к ним утром, просили отрецензировать спектакль… детский, конечно. Пришла, а там, как всегда… Ну и там просили передать. Одна симпатичная особа, — лукаво намекнула посредница. — Сама баба, но баб не люблю. Но эта молодец! Не боится сплетен. Каюсь, я прочла. Однако никому, нема, как рыба. Да, на чем я остановилась?.. Мне, говорит, на той неделе у этого Петухова лимиты просить…
— Я знаю, что вы ему сказали.
— Ну, ну сейчас что-нибудь придумаете, — не поверила колдунья. — Мы в кабинете были вдвоем.
— Вы сказали: «если уж хотите Петухова умаслить, предложите его выступить в информационной программе». Верно? — Это была его излюбленная игра, не бог весть какая мудреная, но она производила эффект (почему-то многие считали, что очевидная мысль доступна только им), и Линяев с удовольствием играл роль ясновидца.
Ошеломив колдунью, он в самом превосходном настроении отправился к себе.
Его душа пела, ее ликующий голос как бы проник сквозь толщи стен к Федосову, и тот послал за Линяевым секретаршу Аврору.
— По-моему, его волнует день рождения некой Наталии Николаевны, — предупредила Аврора по дороге к главному редактору. — Кажется, она жена председателя облисполкома. Или кого-то еще. Из высших. День рождения завтра. «Только завтра», — так сказал какой-то Гриша нашему Федосову по телефону. И это «только», как я поняла, имеет отношение к вам. Не совсем приятное отношение.
«Но передача-то уже состоялась», — с удовлетворением вспомнил Линяев.
— А вы, значит, прослушиваете телефон своего начальства? — спросил с укором Линяев.
— Секретарь должен знать все! О начальстве! Ему же лучше.
— Федосов — исключение?
— Исключение — вы!
Массивный стол, за которым восседал главный редактор, походил на могучую крепость. Линяев остановился перед ним точно в чистом поле. После их горячей дискуссии о любви, Федосов пытался наладить с ним нечто вроде приятельской связи, перешел было на «ты». Но Линяев ничего не мог поделать с собой, он не уважал тех, кто занимал не свое кресло. И Федосов отступил на прежнее «вы».
— Юрий Степанович, забудьте на время, что я ваш главный редактор, — радушно предложил Федосов и в подтверждение этого покинул крепость, вышел из-за стола.
— Постараюсь. Хотя забыть именно здесь, в кабинете, не так-то просто, — возразил Линяев.
— Я вас понимаю, — согласился Федосов, скрывая удовольствие, которое доставило ему признание Линяева. Но вы сами отказались от предложенных мной товарищеских контактов. Поэтому для внеслужебной беседы, а я, как вы, наверное, догадались, именно намерен таковую беседу вам предложить, у меня нет иного подходящего места. Так что, постарайтесь забыть, — произнес он, будто заранее написал текст и выучил наизусть.
— Хорошо. Я не буду смотреть по сторонам. А то и вовсе закрою глаза, — миролюбиво пообещал Линяев.
— Ну и язычок у вас, — чуть ли не ласково отметил Федосов.
Он демократично сел на диван, хлопнул по дивану ладонью, мол, усаживайтесь, будьте как дома.
— Юрий Степанович! Я хотел бы поговорить с вами, как мужчина с мужчиной. — Он посмотрел на Линяева в упор, глаза в глаза.
— Я готов! Ничто так не украшает мужчину, как откровенная мужская беседа, — серьезно высказался Линяев и, с достоинством выдержав его пристальный взгляд, опустился на диван, готовый выслушать даже самую жестокую правду.
Федосов помолчал, видимо, прикидывая: не дурака ли валяет подчиненный, — и начал:
— У меня сложилось впечатление, что вам на студии, как бы сказать, излишне сочувствуют, делают скидки на вашу болезнь. По-моему, это не верно. Работа есть работа.
— Меня это тоже беспокоит, — искренне признался Линяев. — Более того, мне это мешает.
— По-моему, такое сочувствие унизительно, — добавил Федосов, не сводя с Линяева глаз.
— Еще как! — с горечью подтвердил тот и проникся к Федосову благодарностью, не признает его болезни человек.
— Я рад, что вы не требуете снисхождений, — сказал Федосов и, давая понять, что неофициальная часть их встречи завершена, вернулся за письменный стол.
Линяев так его и понял, ждал, что будет дальше.
Главный редактор взял со стола конверт, подержал перед собой, то ли освежая память, то ли обдумывая первую фразу.
— Юрий Степанович, на вас жалуется телезритель.
— Лопатин, — уверенно произнес Линяев.
— Коль вы догадались сразу, значит, не занятость или попросту лень причины вашего странного, на мой взгляд, проступка. Выходит, ваше поведение вполне осознано, — сказал Федосов удовлетворенно.
— И что он пишет? Лопатин?
— А вот что!
На этот раз Лопатин не требовал развлечений, он напоминал о той роли, какую играют письма трудящихся в строительстве светлого будущего. «Но товарищ Линяев против этой политики, — обвинял Лопатин. — Боязнь, что он или подкупленные им работники студии перехватят это письмо, вынудили меня, уважаемый товарищ Федосов, в отчаянии послать этот крик сердца на Ваш домашний адрес».
— Вы что, и впрямь рвете его письма? — живо спросил Федосов, едва покончив с читкой.
— Обещал рвать. Но, к сожалению, не хватает смелости. Храню в папке. Все шесть писем. Единственное, что до сих пор выполняю: не ответил ни на одно из них, — пояснил Линяев.
— Юрий Степанович, а ведь вы обязаны. Лопатин, конечно, нафантазировал, но в главном телезритель прав: ни одно письмо, из присланных к нам, на студию, не должно быть оставлено без ответа. Таков порядок! Разве он вам неизвестен?
— Порядок, но не глупость, — возразил Линяев и рассказал о своем посещении Лопатина.
— И все-таки порядок — это закон. Мы не можем из-за одной-единственной частности компрометировать идею. Вы должны Лопатину ответить. На все шесть писем! — бесстрастно приказал Федосов.