Георгий Панкратов – Севастополист (страница 43)

Похоже, я забрался довольно-таки высоко для этого уровня: небо, которое я долго и удивленно разглядывал снизу, теперь казалось нависавшим над самой головой. Надо мной была еще пара проспектов, зато смотреть вниз было по-настоящему страшно: там была настоящая пропасть, этажи сливались в общий полосатый фон, и даже корабль казался… ну, хорошо, пусть не крошечным, но определенно компактным. Смотреть на небо было интересней: его странный коричневый цвет, клубившийся черный пар затягивали, словно готовились «высосать» меня из уровня, растворить в своей глубине. Это было совсем не севастопольское небо – окажись небо таким, страшно представить, как бы выглядел тогда город. Но даже в Башне оно казалось не частью уровня, а чем-то совсем другим, чем-то не отсюда. Мне казалось, в нем что-то таится, некая другая жизнь, в которой другие законы, в которой все – другое. И почему-то я был уверен: от него не стоило ждать ничего хорошего. На это небо не хотелось смотреть, как смотрели люди на наше, – находясь к нему так близко, от него хотелось спрятаться.

Разве люди могли создать небо – пускай они и десять раз избранные?

Кого я мог спросить об этом? Прохожих. Что бы я сказал человеку, остановив его? «Как думаете, есть ли там что-то в небе? Скрывает ли что-то оно?» Да, глядя на небо, я думал именно так. Но уже не верил иллюзиям этого уровня. Я мог ошибаться и даже, скорее всего, ошибался. Мне нужно было перестать думать о небе. Ведь была проблема посерьезнее – тот же Кучерявый. Был ли иллюзией он? Это вряд ли. Мне нужно было действовать, а не гадать. Скорее искать дорогу к себе, спасать лампу.

Полпоз

Едва я начал свой путь – в новое непонятно куда – как услышал вокруг странный шелест. Бумаги, салфетки, мелкий мусор, пакетики – всякие предметы, на которые я до этого не обращал внимания, вдруг пришли в движение, словно невидимая сила гоняла их по полу то в одну, то в другую сторону, то вращала вокруг собственной оси, то поднимала вверх и швыряла оземь, а то и вовсе вниз – за ограждение. Я заметил, как мало вокруг людей, а те, что оставались, ускоряли шаг, спешили спрятаться в проемах или вжаться в ограждения.

– Что происходит? – спрашивал я их, но все как будто онемели. – Что происходит?

Один за другим закрывались зазеркалья. Я впервые увидел, как исчезает проем: хозяева залов высовывались из-за тканей, тревожно осматривались и снова прятались внутри. А затем зеркало просто опускалось вниз, как будто съедало проем, заполняло его собой. И там, куда только что заходили люди, поправляя за собой ткани, образовывалась сплошная зеркальная стена. Те, кто остался снаружи, перешептывались и смотрели вниз, и тогда я впервые услышал это странное слово: «Бомба». Кто произносил его, мне было не понять. Я просто смотрел на пустеющие проспекты – как исчезали люди? – и слышал этот шорох: «Бомба». Шелест звуков, но шелестеть ими было некому. Словно сам воздух говорил их мне – и остальным – и сам себе. «Бом-бом, бом-бомба», – звучало отовсюду. И стало снова очень страшно, хотя я прежде не слышал этого слова в Севастополе. Какая в Севастополе могла быть бомба? Само звучание этого дикого слова было противоположно тому ощущению радости мирной спокойной жизни, которая и была нашим городом – была каждым из нас. Но что могло значить это страшно звучащее слово, я не знал.

Люди подозрительно косились друг на друга и особенно на меня. Движущиеся лестницы остановились, освещение мачт и декораций прекратилось, погасли все воздушные экраны, и даже колесисты больше не проносились мимо. Я совершенно не знал, что делать, а в этих случаях всегда лез в вотзефак.

«Тут бомба, – написал я. – Что-то говорят, но я не слышу. Ничего, кроме этого слова. Что там у вас? Напишите». С завистью посмотрел на погасшие огоньки Фе и Керчи: я надеялся, им повезло.

В ожидании ответа я прислонился к ограждению и принялся разглядывать людей. Теперь они смотрели еще жестче, и те, что стояли вблизи меня, почему-то отошли. Я не успел понять, что происходит, как почувствовал, что мне с силой выкручивают руки. Что-то щелкнуло сзади, и резкая боль пронзила запястья. Я не мог разомкнуть руки, что-то сковывало их за спиной и причиняло мучения. Меня схватили за плечи и развернули на сто восемьдесят градусов.

Я изумленно уставился на людей, которые стояли передо мной, – их было двое. Таких нарядов я еще не встречал в Башне нигде, даже в сопутке. На них были облегающие плотные майки из кожи черного цвета, массивные цепи и отчего-то короткие, такие же обтягивающие шорты. Мой взгляд спустился по их гладковыбритым ногам и остановился на высоких, до колена, сапогах. Таких мне тоже не доводилось встречать – обтекаемые, блестящие, с металлическими вставками и бесчисленным количеством застежек-липучек, неоправданно высокие. Может, у этих людей был комплекс по поводу роста? Или их статус в обществе этого уровня требовал быть выше остальных? На головах их были безразмерные фуражки с блестящими козырьками и металлическими жетонами. Я присмотрелся и увидел надпись:

Paul Pozet.

«Должно быть, очередной зеркальный зал, в котором мне еще не довелось побывать», – наивно подумал я.

Ниже этой надписи на жетонах располагалась другая – на одном «Гурзуф», на другом «Форос». В руке у каждого было по увесистой палке – черная и отчего-то красная. Обе они угрожающе поблескивали. Глаза напавших на меня людей скрывали темные очки. «Провокационно, – думал я, оценивая их вид, – но куда органичнее это смотрелось бы где-нибудь в Супермассивном холле, чем здесь, да еще и с этой паникой».

Меня настолько шокировала внешность этих двух людей, что я совсем забыл о том плачевном положении, которое они мне создали. И лишь когда моя рука вновь безрезультатно дернулась, я тихо спросил:

– Что вы делаете?

– Вы опечатаны до выяснения обстоятельств, – сурово произнес Гурзуф и поправил сползшую фуражку.

Выяснение происходило так. Не дав опомниться, меня затолкали в ближайший коридор, где оказался лифт.

– Может, хватит лифтов на сегодня? – спросил я своих провожатых, но они не были расположены к разговорам.

Лифт выглядел угрожающе и издалека внушал страх. Одна его дверь была выкрашена в густой красный цвет, другая была полностью черной, при этом на красной створке виднелись крупные буквы: ПОЛ, а на черной – такого же размера, только красные: ПОЗ. Провожатые по очереди ударили по створкам каждый своей дубинкой, и проход в лифт открылся. Сама кабина выглядела и вовсе чудовищно – все стены, пол и потолок были мелко исполосованы красным и черным. Уже одно лишь нахождение в такой кабине было пыткой. Для глаза человека, рожденного в Севастополе, не было ничего отвратительней сочетания этих цветов. Объяснение крылось в самой природе, просто мы так устроены – вот и все.

Но мы находились в кабине недолго, причем я так и не понял, двигались мы вниз или наверх. Если бы меня спросили, я бы и вовсе ответил: в сторону. Но меня никто не собирался спрашивать. Выйдя из лифта, мы очутились в новом коридоре, который сильно отличался ото всех, где мне довелось побывать. Стены его уже не были ни красно-черными, ни вообще цветными. Они представляли собой голый застывший цемент, полный вмятин и трещин. Не говоря ни слова, провожатые толкнули меня в нишу, которую я сразу и не заметил – настолько маленькой она была. И, едва я там оказался, они снова ударили по стене дубинами, и из проема в потолке с грохотом вывалилась решетка.

Едва я оказался заперт в нише, как руки почувствовали свободу, я с удивлением поднес их к лицу и осмотрел.

– А где то, что их держало? – недоуменно спросил я. – Куда оно делось?

– Держало их твое плохое поведение. И оно никуда не делось. Но это пока, и мы начнем над этим работать.

Я не сразу понял, кто же мне ответил. С другой стороны решетки, напротив моей клетки, возник массивный стол, заваленный кипой бумаг, а за ним сидел странный человек. Одетый так же, как и мои молчаливые провожатые, был при этом непомерно толстым и едва умещался на стуле. Его лицо было красным, словно он долго держал голову под водой и вытащил, лишь став терять сознание. К тому же человек был абсолютно лыс. Фуражки на нем не оказалось, и по лысине прямо на лоб стекала вода – вначале я подумал, что это пот, но вскоре выяснилось: капало с потолка. Да и в моей клетке образовалась протечка, а на рыхлом полу медленно, но верно разрастались лужи.

За спиной человека на серой стене висел рисунок – улыбающееся солнце. Оно было похоже на желтопузый шар из вотзефака, только не объемный. Нарисованное солнце улыбалось, как маленькая довольная девочка, от уха до уха. Во все стороны от лица расходились несимметричные лучи.

– Где я? – спросил я толстяка первым делом.

– Это хороший вопрос. Значит, вы здесь впервые, – удовлетворенно сказал он.

– Хочется верить, что я здесь не насовсем.

– Конечно же нет, – отозвался толстяк. – Проведем некоторые процедуры, уладим ряд формальностей – и будете свободны. Это я вам говорю как Партенит – директор этого Полпоза.

Он прокашлялся.

– Директор чего? – не сообразил я.

– Полпоза, – повторил Партенит удивленно. – Будто не знаете?

– Нет, – сказал я простодушно.

– Ну да, вы же впервые… Полиция мы. Полиция позитива.