Георгий Панкратов – Севастополист (страница 40)
Борясь с тошнотой, которую вызвали воспоминания – да и в самом зале пахло не очень, – я прошагал к стойке. За ней стоял печальный человек в огромном розовом пиджаке с серебристыми пятиконечниками на плечах. За его спиной стояло множество треснувших стаканов, чем только не наполненных! Я обратил внимание, что жидкости, разлитые по этим стаканам, были жутких цветов: болотных, фекальных, кислотных и всяких… серо-буро-малиновых, как говорили у нас в артеках. Ни одного напитка, который бы радовал глаз и поднимал настроение, как в Супермассивном холле, здесь не наблюдалось. Но при этом не возникало сомнений, что эти напитки далеко не просты.
Человек за стойкой оторвался от дел – а он, кажется, протирал что-то – и уставился на меня. Чтобы прервать молчание, я спросил:
– Оно и на вкус такое же, да? Как на цвет.
Человек рассмеялся – нервно, как будто сам остро нуждался в одном из своих коктейлей, но по каким-то причинам не мог их пить.
– Это Хрусталка, – развел он руками. – Тебя как зовут?
– Фиолент, – устало ответил я.
– Кацивели, – представился человек за стойкой, широко улыбаясь.
– И что мне выбрать, Кацивели? – спросил я.
– Здесь с этим проблем нет, – немедленно отозвался человек за стойкой. – Вот эта, – он показал на стакан с жидкостью цвета земли, разведенной в воде, – ударяет по голове, как лопата, зато потом благодать. Вот эта, – и он продемонстрировал стакан с чем-то ядовито-стекольным, – бьет под дых, а после – тоже благодать. Ну а если хочешь, – Кацивели почесал подбородок, – чтобы сначала благодать, зато потом удар, то тебе нужно вот это.
Он снял с полки и поставил передо мной стакан с чем-то мутно-серым. Трещины на этом цвете были видны особо отчетливо. От содержимого стакана поднимался небольшой парок, словно оно только что вскипело. Почему он дал мне этот стакан, почему не дождался ответа? Знал ли, что я скажу: да, благодати, хочу скорей благодати, а уже потом – пусть будет все что угодно?!
Я так и сказал.
– Это выбор, – произнес Кацивели, слегка улыбнувшись. – Башня – территория возможностей.
Коктейли в Хрусталке оказались очень горькими, отвратными на вкус и крепкими. После них тянуло блевать, да и не только – организму, казалось, был настолько противен коктейль, что он стремился избавиться от него любыми способами. Едва я выпил тот, серый, как меня чуть не разорвало на части. И пока благодать разливалась в подсознании, по телу разгонялась страшная судорога.
– Где? – крикнул я, приблизившись к уху Кацивели. Он даже не стал уточнять, что мне нужно – очевидно, я был не первым, с кем здесь произошла такая метаморфоза.
– За стойку и во двор, – ответил он меланхолично. – А там увидишь.
Я выбежал, не дослушав его. Опозориться на глазах у всех этих мирных людей с погасшими глазами не хотелось. Двор, в который я попал, был точь-в-точь таким же: те же осколки на полу, те же сахарные стены, те же блики, прицельно бьющие по глазам. Но было одно отличие, и оно меня ошеломило – посередине двора стоял настоящий троллейбус.
Увидев его, я даже на мгновение забыл о том, что организм вот-вот готов взорваться. Башня приучила к неожиданностям, но все-таки троллейбус был последним, что я рассчитывал встретить здесь. А тем более такой! Над кабиной водителя и лобовым стеклом красовалась и поблескивала нарядная, похожая на сахарный крендель цифра 8.
Легенда о восьмом троллейбусе, являющемся всем заблудшим. «И уносящим в небытие, откуда никто еще не возвращался», – пронеслось в моей памяти, отшлифовавшей за всю жизнь и разложившей по полочкам все городские байки. Но назначение этого «тралика» никак не сопоставлялось с красивой легендой. Это был обыкновенный туалет.
«Ну и вонь», – подумал я, едва вошел туда. Никаких кабинок или унитазов в недрах троллейбуса не обнаружилось. Стекла его, как и все остальные здесь, были выбиты, и зловония разливались по двору. Уцелевшие стены и потолок были в несколько рядов расписаны гадостями. Кучи лежали прямо на полу, кое-как прикрытые обрывками бумаги. Я не стал проходить в глубь салона, чтобы иметь возможность скорей убежать отсюда, прислонился к стене и присел, кряхтя и ругаясь. Если не вся жизнь, то очень многое из нее пронеслось перед глазами, пока я сидел скрючившись.
«Разве так ты представлял жизнь избранного в Башне?» – спрашивал я себя.
Но потом, когда страдание прошло и я смог встать, застегнуть штаны и, пошатываясь, выйти из троллейбуса, наступила долгожданная благодать. Все вокруг изменило цвета – стало ярче, четче, в сердце поселились радость и умиротворение, мысль стала быстрой, и мыслить было приятно.
Я вернулся в дом спокойной и уверенной походкой, встал напротив стойки и долго разглядывал стаканы, наполненные коктейлями, подолгу останавливаясь на каждом. А потом, когда молчание стало тяготить, тихо подозвал Кацивели и спросил:
– Почему Хрусталка? Потому что хрустит?
Совсем не помню, что он отвечал, да я и совсем не для того спрашивал, чтобы услышать какой-то ответ. Я просто жил и хотел жить, совершал любую глупость, и любое простейшее движение доставляло мне радость. Это длилось долго, пока не наступило забытье, а может, оно и не наступало, а только потом, много позже, пришло и спутало все в памяти, связало в один клубок.
Помню, как выбегал во двор, что-то кричал от счастья, совсем не обращая внимания на понурых мужчин вдоль столов, как падал в битое стекло, катался в нем, но оно не причиняло вреда, его прикосновения были нежными, ласковыми, они обнимали и принимали в себя, вбирали всю боль, сомнения, страхи. И я возвращался опять и опять к стойке, пил новые коктейли и морщился от новой горечи. Здесь было совсем не так, как в Супермассивном холле. И я благодарил всем сердцем Башню за то, что нашел это место.
– Они для того и нужны, стекла эти, – объяснял Кацивели, но я не слушал его. Тревожное послание пришло от Инкермана.
«Послушай, Керчь пропала», – писал он.
«Как же я могу тебя послушать, если это только буквы, дурачок», – набрал я, улыбаясь, и вдруг сам ужаснулся собственной глупости: Керчь ведь пропала! Как, Керчь пропала!
Я посмотрел в уголок экрана и заметил, что квадратик Керчи, до этого фиолетовый, теперь стал пустым, бесцветным.
«Вспомни, что нам говорили, – написал я Инкеру. – Не могу вспомнить, я в таком месте. – Подумав, я стер и это. – Просто не могу вспомнить. Инкер! Это происходит, если кто-то остается?»
«Не похоже, – ответил, подумав, Инкерман. – В смысле, это не похоже на нее, чтобы она осталась на таком уровне. Может, ушла наверх?»
«Тогда мы можем написать ей», – предположил я.
«Да, только смысл писать? – тут же отозвался друг. – Она все равно не ответит. Кажется, мы ее потеряли».
«Не скажи, – написал я. – Мы можем встретиться выше. Башня – территория возможностей. Место нескончаемого выбора».
«Мне интересно только одно: а здесь отмирают? Что происходит с теми, кто отмирает?»
Я отвлекся от вотзефака и мутным взглядом посмотрел на Кацивели.
– Что происходит с теми, кто отмирает? – бездумно повторил я вслух.
– О, это просто, – рассмеялся он и поставил мне новый коктейль: на сей раз что-то морковного цвета. – Они попадают сюда, в Хрусталку, чтобы снова вернуться к жизни.
Кацивели кивнул на стакан, и я, словно повинуясь приказу, опрокинул его. Всему телу стало жарко, а в голове будто взорвался баллон с газом, и все охватило огнем. Я схватился за голову и выскочил во двор кататься в осколках.
Помню, Инкер писал еще что-то, но я твердой рукой взял вотзефак и набрал: «Не хочу об этом думать».
Я пил один стакан за другим, почти не переставая. Кацивели стал мне ближе, чем все друзья. Мне было приятно стоять с ним и пить, лишь изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Это казалось странно, но совершенно не страшно. Это было приятно.
– Ты так смотришь на мою руку, – я услышал его голос. – Как будто хочешь съесть ее. Надеюсь, это все же не так?
– Я был на Стройке. Теперь присматриваюсь – есть ли на руках браслеты.
Кацивели махнул рукой, будто я сморозил какую-то глупость.
– У тех, кто торчит здесь, редко бывают браслеты. Это место обраслеченным вроде как не по статусу. Если я вижу здесь обраслеченного, то всегда напрягаюсь. Всякое дерьмо случается.
– А эти? – Я кивнул на молчаливых посетителей. Иногда кто-то из них подходил к стойке, получал свой стакан и удалялся. – Что с ними?
– А что с ними будет? Стоят пьют. Я и не знаю, кто они, с какого этажа – какое мне до них дело? Все они сдали лампы.
– Так понравилось у вас в Хрусталке? – Я решил слегка подколоть его. Кацивели усмехнулся.
– В Хрусталку приходят пить в одиночку. Есть даже выражение:
– Я тоже купался. Но мне было радостно.
– Ха! Это ты так думаешь, – воскликнул Кацивели. – Все чувства, которые люди испытывают здесь, – лишь грани одного и того же, как ребристые бока одного стакана. Отчаяние приводит сюда, оно порождает все, что с тобой происходит здесь.
– Но я вроде не… – начал я, но человек за стойкой приложил палец к губам.
– Это же так радикально – прийти сюда, выпустить пар. Допустимая радикальность. А по меркам этого уровня, уверяю тебя, максимальная. У нас тут плачут, орут, бьются о стену. Где еще так можно? В Супермассивном? Конечно нет. Туда приходят поиграть оттенками, а к нам, сюда, приходят подыхать. Чтобы потом рождаться заново.