Георгий Панкратов – Севастополист (страница 25)

– Не завидую им, – вставила Фе.

– И напрасно, – резко ответил хозяин зала. – Порой их судьба гораздо счастливей, чем тех, кто носится с лампой. Или кого носит лампа. Но это все лирика, а я, знаете, не лиричен.

– Оно заметно, – улыбнулся Инкерман. – Вся ваша сопутка кричит об этом.

– Сопутка не кричит, – мрачно заметил Азов. – Но ее молчание пробуждает крики. А, – он махнул рукой, – хватит болтать. Захотите остаться на уровне – точно за ней придете. Жизнь без движения ох как повышает интерес к сопутке… В общем, так: на каждом уровне есть автомат «Прием Тары». Говоря по-простому – лампоприемник. Видели?

– Не доводилось, – ответил я.

– Если решите остаться, вам нужно бросить туда лампу. Как только аппарат ее проглотит, вы становитесь жителем уровня навсегда. И весь ваш дальнейший род тоже. Выбор, как вы понимаете, серьезный. – Он снова скрылся в углу своего зала, за красной пеленой, и принялся листать какие-то бумаги.

– Я порой думаю, а точно ли я избранный, – задумался Инкерман. – Может, мне все это снится? Может, я много куста курнул? И сижу возле стен Башни, все никак не приду в себя.

Азов снова вынырнул из красного тумана. Он посмотрел на нас внимательно и медленно произнес:

– Ваши лампы под защитой. Берегите, чехлы не теряйте. Все, что по инструкции рассказывают, я вам сообщил. Больше ничего не знаю.

– А как добраться до села? – неуверенно спросил я. – Ну, чтобы заселиться?

Хозяин зала посмотрел колючим взглядом, но я выдержал.

– Вообще, я никогда не повторяю, – твердо произнес он; я вдруг заметил, что в зале начало темнеть – красный цвет стал принимать кровавый, угрожающий оттенок, а человек в балахоне сложил руки на груди, будто удерживая себя от чего-то. – Но для вас, так и быть, сделаю исключение: я больше ничего не знаю.

И он рассмеялся холодным смехом, который еще долго звучал вслед нам, напуганным, выскакивавшим друг за другом на оживленный проспект к равнодушным, но не таким страшным людям. Нет, тысячу раз неправы те, кто считает, что равнодушие хуже всего. Они просто не знают, что может быть хуже равнодушия – намного, намного хуже.

И мы не хотели знать.

– Нравитесь вы мне, – смеялся за нашими спинами хозяин сопутки. – Нравитесь!

Супермассивный холл

После такого, конечно, мы не сразу смогли успокоиться. Евпатория ворчала и занудничала, что она проголодалась, а никому в целой Башне до этого не было дела. Никто из нас понятия не имел, где здесь едят – само собой, за зеркальными стенами вряд ли оказалось бы что-нибудь вроде родного всем нам огородика, а вот магазин, считал я, вполне мог бы встретиться. Места, в которых мы побывали, походили отдаленно на наш магазин в Севастополе, куда я ходил по просьбе мамы с папой, но казалось странным то, что ни в одном из них не брали денег – да и вообще не заводили разговоры о деньгах. Ну, допустим, наши севастопольские бумажки были здесь бесполезны, но в такой гигантской замкнутой системе, как Башня, должен как-то регулироваться обмен материальными ценностями? Или здесь об этом забыли, изжили, придумали систему совершенней? Но что это могло быть?

В итоге мы нашли еду. Как? Этот вопрос все чаще оставался без ответа – я не понимал, как мы что-то находим, раз за разом попадая именно туда, куда нам нужно. Предположение было одно – пока мы так мало узнали о Башне, вряд ли могли считать себя ее полноценными жителями. Скорее, мы были гостями – слепыми, малоразумными, которых Башня вела за руку, показывала, рассказывала о себе. Но в этой догадке было что-то неприятное: получалось, что сама Башня – это некое разумное, живое существо; и, находясь внутри нее, я представлял, как этот организм, однажды поглотив меня, теперь медленно растворяет. Конечно, это была лишь фантазия, и вполне возможно, что она разыгралась от голода: как и все, я давно уже хотел поесть.

Кто знает, сколько бы мы искали здесь, чем поживиться, заглядывая в каждый проем, но после знакомства с сопуткой и ее странным хранителем желание исследовать зазеркальные залы покинуло нас. Мы вяло перебрасывались впечатлениями, как легким мячом возле берега Левого моря, но потом сообща, не сговариваясь, решили о них забыть. Наши лампы были надежно спрятаны, так что этот поход был не зря. А остальное…

– Башня такая Башня, – подвела короткий итог Керчь, и мы все с ней согласились.

Я помню свое изумление, когда увидел, что зеркальная стена вдруг закончилась и нам открылся просторный зал, по площади превосходивший все, которые здесь доводилось видеть. Он не был огражден стеной, на входе не висело тканей, лишь несколько столбиков с датчиками стояли в ряд, сигнализируя о приближении чокнутых колесистов. Еще не успев понять толком, что представляет собой этот зал, я поразился своей внезапной догадке: зал открылся нам сразу же, как только мы закончили все разговоры о сопутке. Словно настал следующий этап нашего путешествия – но настал не сам по себе, а лишь когда прежний полностью исчерпал себя. Обсуждай мы сопутку дальше, или реши вдруг вернуться в нее, или просто остановись, мы не увидели бы этот зал. Мы могли бы долго идти вперед, а справа все продолжалась бы та же стена, и мы отражались бы в ней. И зал вполне мог оказаться совсем в другом месте, но ничего не изменилось бы ни для нас, ни для Башни: одна история закончилась, и началась другая – похоже, этот принцип неизменен здесь. Но как непривычно ощущать его, в буквальном смысле видеть – как будто на твоих глазах перелистывалась страница книжки, одной из тех, что так любила Керчь.

– Ну наконец-то какая-то жизнь, – радостно воскликнул Инкерман. – Движуха!

– Столько жизни не бывает, – философски ответила Керчь. – Но мы ведь уже пришли к выводу, что здесь все искусственно… Похоже, перед нами – квинтэссенция искусственности. А заодно и безвкусицы.

– Керчь, ну ты что, – устало оборвала ее Фе.

– Я туда не пойду, – решительно ответила Керчь.

– Да ты что, дура! – не выдержала Евпатория. – Там же жрут! Жрут!

Я не принимал участия в разговоре, но уже видел, что в зале довольно много мест, где люди сидели за столиками и поглощали странную пищу. Я не мог разобрать, что они ели, но выглядели очень довольными. Окинув взглядом зал, вернее, часть зала, близкую к нам, потому как сам зал был огромен, я заметил, что весь он разделен на зоны. Правда, между зонами совсем не было стен или перегородок, даже свободного пространства, но все же зоны четко разделялись, как и разделялось то, что в них происходило.

Удивительно, но такой эффект достигался всего лишь подсветкой. С высокого потолка на зоны зала спускались столпы света – не такого густого, как в сопутке, но вполне достаточного, чтобы обозначить четкие границы. Самой интимной казалась фиолетовая зона в дальнем углу: люди там сидели парами или в одиночку, мало ели, были неторопливы. В оранжевой и желтой зонах толпился народ, в основном молодые, там было шумно. Было и несколько неподсвеченных зон, но подсвеченные окружали их со всех сторон. В каких-то люди танцевали, в каких-то прыгали, в каких-то сидели и слушали выступления других.

Но мы, конечно, хотели есть. Евпатория была права: игнорировать такую возможность недопустимо.

– Принесите мне чего-нибудь сюда, – капризно попросила Керчь.

– Ну не занудничай ты, – резко сказал Инкерман и схватил ее за рукав. Я промолчал: все эти капризы мне начинали надоедать; в конце концов, избранные мы или нет? А если ты избранный, можешь ли говорить «не хочу»? Можешь ли не хотеть?

Мы выбрали светло-зеленую зону. С потолка струился очень мягкий, почти что незаметный свет, который слегка окрашивал наши лица и еду, которая тут же появилась на столе, не успели мы присесть. Ее поставил на широкий деревянный стол молчаливый человек низенького роста в зеленом халатике и смешной кепчонке с изображением, похожим на луковицу, из которой росли несколько стебельков.

– Интересно бы знать, откуда у них здесь дерево? – задумался я, ощупывая стол.

– А мне интересно, откуда такая еда? – спросил Инкерман. Он приподнял свою тарелку на уровень глаз и теперь с удивлением разглядывал то, что на ней лежало. Фе и Керчь тоже таращились в свои тарелки, и лишь Евпатория, громко чавкая, уже уминала свою порцию.

– Вкусно, ребят! – Она подняла вверх большой палец свободной руки. – Не по-севастопольски вкусно!

Точно она сказала. Но именно то, что ее так радовало, и напрягало меня. В Севастополе мы ели большей частью то, что вырастили сами. В магазине можно было купить свежий хлеб, но за ним ходили самые ленивые из нас, кто не хотел или не успевал печь дома. Те же, кто пек его на продажу, просто любили хлеб, любили радость горожан, которые приобретали этот пышущий жаром, мягкий, пахнущий свежестью круг или кирпич из теста, щупали его в руках, нюхали, пробовали на вкус прожаренную корочку. Что еще там можно было взять? Готовые салаты, мясо, соки из натуральных фруктов – но все это, если не лениться, можно было сделать самостоятельно. Встречалось что-то выловленное из моря – маленькие крабики, креветки. Я никогда не ел их, мне было жаль, ведь, купаясь, я видел их живыми. И птиц и свиней тоже не резал – все это изредка делал папа, а я любил фрукты и овощи, теплый хлеб, свежее молоко и лишь иногда ел мясо – просто для того, чтобы недалекие не считали напрасными ни свои труды, ни свои жизни.