Георгий Панкратов – Севастополист (страница 126)

– А вотзефак? – спросил я упавшим голосом. Зачем? Ведь все было понятно. Крым посмотрел на меня выразительно и сказал:

– Ты не оказался бы здесь, не сделай мы этого. Извини. Мы изучили Инкермана – насколько это было возможно в рамках слепка – и создали голограмму, которую ты видел. А на вотзефак писал я, но с учетом стилистических особенностей и логики ведения разговора, свойственных Инкерману. По сути, я писал только то, что сказал бы сам Инкерман, будь он жив. Мне нужно было не подделать его, а воссоздать. Донести до тебя то, что было необходимо, подготовить к решению. Инкерман действительно мог жить там – с той стороны стекла, и, не случись это несчастье, так оно и было бы.

– Там были люди, – тихо сказал я. – Много людей с той, его стороны пришло посмотреть на меня. Помню, мне даже стало страшно…

– Им поначалу тоже, – кивнул Крым. – Еще бы, стоит человек, перед стеклом распинается. А проекция! Чтобы ее воссоздать, столько оборудования требуется, а сколько наших над ней работали! Когда еще пребыванцы увидят такое зрелище!

– Если это был реальный Инкерман, – сказал я и испугался собственных слов, – то есть воссозданный вами… Зачем он сказал, что в Пребывании живут те, кто спустился сверху?

– Потому что так и есть, – спокойно ответил Крым. – На самом деле все, кто побывал здесь, получил успокоение в беседах и понаблюдал за нашими красотами, – уголки его губ едва заметно приподнялись, – действительно уходят вниз, в Правый отсек Пребывания, где мы разместили проекцию Инкера.

– Вы делите их на Правый и Левый? – изумился я.

– Для удобства, разумеется, – кивнул Крым. – В Левом обитают те, кто не определился, в Правом – те, с кем уже все ясно. – Уголки приподнялись еще выше. – Там они обретают свой заслуженный покой. Отсюда нельзя уйти вниз, не зажегши лампу. Нельзя уничтожить ее – тем более просто выбросить – и потом вернуться на уровень ниже.

– Подожди! Но как они живут все вместе? Да еще и с теми, кто решается, под боком. Ведь те, кто побывал здесь, хотя бы по тому же вотзефаку…

– Не строй догадок, – Крым оборвал меня на полуслове. – Они существуют все вместе и не испытывают неудобств. Видишь ли, наше небо не слишком приспособлено для жизни. Ты, наверное, заметил, как тут сыро, да и холодно. Приходится греться у ламп. А там, внизу, есть все! Порою, скажу тебе честно, я и сам выбираюсь на Пребывание, чтобы хорошенько выспаться.

– Выспаться? На Пребывании? – Я не поверил своим ушам.

– Да, почему нет? Только там и удается. – Крым почему-то повеселел от собственных слов, но тут же вновь принял серьезный вид. – Меня ведь никто там не знает.

– Подожди! Ты же сам сказал – те, кто зажжет лампу…

Я не успел продолжить мысль – Крым тут же ее подхватил:

– Тому стирают память.

Помню, я, услышав это, побледнел. «Дошел», – только и подумал я, ошалев от неизбежной перспективы. Вот тебе и Севастополь, вот тебе и миссия, и небо!

– Ты это серьезно? – глухо спросил я.

– При входе в свою комнату, – кивнул Кучерявый. – Там есть такой сканер в дверях. Все быстро и безболезненно: чик – и ты уже в Пребывании. Как будто и жил там от самого выхода в мир.

– Так вот какое поощрение уготовано лучшим из лучших, – отчаянно рассмеялся я.

– Поверь мне, это лучшая награда для мятущейся души, – примирительно ответил Крым. – Те, кто просто не захотел идти выше и выбрал Пребывание местом своей жизни, сдают лампы в лампоприемники – один такой ты видел – и направляются по элеватору, который расположен в боковом коридоре, на другую сторону уровня. Попасть туда, не сдав лампу, просто нельзя. И тех, кто пришел таким способом, ждет тот же самый покой: попадая в свою комнату в селе, они забывают о миссии и лампе. И с тех пор полагают, что находятся в прекраснейшем из мест, за пределами которого ничего не существует. В этой уверенности они и пребывают до конца своих жизней, и никто из них не жалеет. Никто.

– Выходит, только неопределившиеся способны жить в Пребывании и при этом хоть что-то соображать!

– Неопределившиеся – это даже и не жители, – ответил Крым. – Нельзя сказать, что они живут на Пребывании. Это просто люди, которые добрались. Они или идут дальше, или успокаиваются и принимают участь. Ведь если такая жизнь, как в Пребывании, устраивает, это понятно сразу. И если не устраивает – тоже. Там по большому счету не о чем размышлять.

– Но разве это правильно, – воскликнул я, – что тех, кто дошел и зажег лампу, уравнивают с теми, кто сам сделал выбор в пользу кровати, коридора и котлет?

– Так существует Севастополь-Сито, – мой спутник развел руками. – Никто не обещал, что Башня – для тебя. Нет, это ты для Башни!

– Тогда закончим с этим скорее. Пока я еще помню, кто такой и зачем нахожусь здесь.

Я расстегнул чехол и принялся доставать лампу. Как бы ни было мне горько, я понимал, что хуже уже не будет. Нужно было выполнить то, что должен, и быстрее уйти отсюда. Потеря памяти после всего пережитого не худшее, что могло случиться. Потеря памяти – ведь это и потеря боли, потеря понимания того, что все оказалось бессмысленно, что меня просто использовали и обманули.

– Никто не будет делать что-то с тобой насильно, – проговорил Крым. – Пребывание – это достойный финал пути для людей, совершивших достойное дело. Не нужно думать, что мы стираем память избранным против их воли.

– А разве не так? – не понял я.

– Помнишь наш разговор о севастополисте?

– Помню. Но если я правильно тебя понял, то это ненадолго.

Крым сдержанно улыбнулся и продолжил:

– Севастополистом не может быть кто угодно. Для этого нужен характер, особый склад личности и воля к тому, чтобы им стать. В твоей природе – принимать парадоксальный выбор. А именно такой я предлагаю каждому, кто оказался здесь. Настало время для твоего выбора, Фиолент.

Я посмотрел на него заинтересованно.

– Это место, где мы находимся, называется Теплым ламповым полем. – Крым по привычке заходил издалека, но перспектива вернуться на Пребывание настолько пугала меня, что я готов был слушать его вечно. – Название живо еще со времен исхода богов и придумано первыми поколениями нового мира – ранними севастопольцами. Теперь никому не придет и в голову менять его. Здесь твоя лампа получит жизнь, станет единой частью этого поля. Она прекрасна и в своем статичном состоянии – ты выбрал великолепную лампу, что сказало мне многое и о тебе самом, а потому я не сомневаюсь в твоем выборе. Став частью поля, твоя лампа обретет свою уникальность, ну а затем это сможешь сделать и ты сам.

Крым многозначительно промолчал.

– И что? – не понял я. – Мне тоже нужно стать частью потока?

– Нет, что ты, напротив, – оживился Крым. – Ты сделаешь то, что должен для мира. Ну а следующий шаг ты можешь сделать для себя. Севастополист – редкий тип, уникум. А поэтому мало кто делает выбор севастополиста – большинство не может принять его после всего, что слышали здесь от меня, и со спокойной душой отправляются на покой Пребывания. Их успокаивает то, что у них был выбор – что это не их заставили, а именно они решили отправиться вниз, сами. Они думают, что этот выбор иллюзорный, что он невозможен, и, уходя, заставляют себя поверить в то, что он был. Не поняв главного: что он есть действительно. Этот выбор не иллюзия, и в отличие от всех них ты пока что можешь его сделать.

– Мне опять предстоит пробежка через огонь? – Почему-то я не смог представить выбор, о котором говорил Крым, как-нибудь иначе.

– Отчего же? Если ты выберешь Пребывание, то я просто провожу тебя до асоциального лифта.

– Может быть, социального? – поправил его я.

– Ты не ослышался, – недовольно ответил Крым. – Этот лифт идет вниз, на четвертый уровень, а все социальные, если ты помнишь, поднимают на уровень выше. Пройдемся не торопясь, поболтаем еще. – Он тихо посмеялся. – Я пожму тебе руку, и ты отправишься навстречу заслуженной тишине. В общем, все будет хорошо.

Крым широко улыбнулся для убедительности и стоял, оценивая мою реакцию. Но едва я открыл рот, как он тут же продолжил:

– Но когда ты зажжешь лампу – кое-что произойдет. Откроется другой лифт.

– Еще один лифт? – удивленно воскликнул я. – Но куда? Разве мы не на самом верху?

– Ты можешь посмотреть, – продолжил Крым. – Он прямо за твоей спиной.

Я развернулся и увидел ровную дорогу между камней, которая начиналась прямо за нами. Стройными рядами росли ламповые деревья. А в самом конце этого недлинного пути я действительно увидел двери лифта. Они были встроены прямо в скалу и сверкали, преломляя свет от электрических листьев деревьев и бесконечного потока с Теплого лампового поля.

– Это последний лифт, – торжественно произнес Кучерявый. – Лифт севастополиста.

– Так что же получается, – я невольно сделал шаг в сторону лифта, будто желая убедиться в его реальности, но немедленно вспомнил о лампе, – есть уровни еще выше?

Крым смотрел на меня, сложив на груди руки, и качал головой.

– Разве ты не догадываешься?

– Боги! – воскликнул я. – Боги, с которыми мы разделили мир!

– Там, куда приедет этот лифт, они живут, – довольно произнес Кучерявый. – Но это все, что я могу сказать. Что там, никто не знает.

«Вот это поворот», – подумал я, отчего-то крепче сжав лампу. Неудивительно, что избранные до меня предпочитали покой Пребывания. Это были даже не острова с препятствиями, это было что-то совершенно невообразимое.