Георгий Панкратов – Севастополист (страница 113)

Я слушал его вполуха и на протяжении всей речи думал лишь о том, как ему лучше зарядить, чтобы не пришлось долго возиться. В той битве удача была явно не на их стороне, но ведь все хорошее имеет одно неприятное свойство – заканчиваться в самый неподходящий момент.

Так и случилось. Едва он договорил, как со всех сторон ко мне потянулись руки. Я увидел тысячу призраков – одинаковых, бледных и истощенных, как бедные люди с уровня Пребывания. Их глаза были пусты, а губы нервно дергались, как у Инкермана за стеклом, и шептали только одно:

– Дай лампу! Дай! Дай!

Я слышал этот страшный тысячеголосый хор, даже закрыв уши, – он не прекращался.

– Брось! – шипели призраки. – И вернешься назад, в коридор.

Я заметил, что передо мною нет никакого охотника и больше не с кем драться. Призраки определенно были галлюцинациями, и все, что они могли делать, – пугать. Рядом с ними разрывались сгустки, но не причиняли им вреда. «А что, если эти охотники, – подумал я, – тоже глюки? И вся эта драка, все эти тела без башки? Вдруг это просто жара?»

Лампа была на месте, и я, раскачав ватрушку, полетел прямо наверх. Призраки старались ухватить меня, прикоснуться к чехлу с лампой, но я крепко его держал, и шипели, заползая в уши, будто змеи, их кошмарные голоса.

Их становилось все больше, и чем выше я поднимался, тем сильнее становился жар. Призраки опутывали меня, и казалось, что это уже не они, а языки пламени, принимавшие формы лиц, тянущихся длинных рук, хотели меня зализать, поглотить, сожрать. Я достал из чехла лампу, и вытянул руку с нею прямо перед собой, и смотрел, неотрывно смотрел на голубые волны, просыпавшиеся на дне, как на единственное спасение. Я шептал не слова – бессвязные звуки, трясся всем телом, залитым потом, покрывшимся ожогами и синяками.

Мне не было видно выхода. Боль поглощала меня, но уже совсем не было страшно. Я был убежден, что не смогу дойти. Все было напрасно, все оказалось зря! Не было даже намека на выход, на дверь, на конец пути, только гигантская стена огня виднелась впереди, и я неотвратимо к ней приближался. Мое тело было изношено, измождено и готово упасть в бездну. Но я знал одно точно: я победил всех. Я выиграл, сохранив лампу, не провалив миссию. Уберег себя. Остался в этой схватке победителем и, что бы теперь ни случилось, останусь им.

Вот я сделаю шаг и могу исчезнуть. Насовсем, в никуда, в небытие. Потому что не знал ни одного другого мира, кроме Севастополя, и в этой черной пустоте – сквозном столбе, как говорил охотник, – даже не найдется никого, кто отнес бы меня на Правое море. Я останусь в огне, сгорю – сколько избранных закончило так в этом кошмарном месте?

Я захотел выкинуть руку вперед, демонстрируя невидимому противнику лампу – свою гордость и победу. Крикнуть в невидимое его лицо:

– Да будет свет, мой свет!

Но не хватило сил, да и зачем? Моя миссия была сберечь, донести лампу. Я не знал, куда и каким образом. Возможно, это место и должно было так выглядеть. Возможно все. А если это так, то, значит, я уже был на месте?

– Здравствуй, неведомое, то, что мне предназначено, – шептал я, сгорая. – Я Фиолент, и я пришел из Севастополя – единственного города в мире.

VII. Крым

– Ты уже здесь? Или еще в пути?

Странный голос – мягкий, с хрипотцой, доброжелательный, но строгий. Я мог уже слышать его где-то, но был слишком слаб, чтобы пытаться вспомнить где.

Неужели я снова спал? Но глаза мои были открыты, и перед ними проявлялись очертания места, незнакомого мне, и сгорбившейся человеческой фигуры в длинном сером одеянии, с покрытой капюшоном головой. Человек отвернулся от меня и делал что-то, чего я не мог видеть. Он продолжал бормотать, но не все слова были слышны.

Это походило на то, что я только проснулся и приходил в себя. Но могло быть и началом сна – я уже ни в чем не был уверен. Ощущение иллюзорности и невозможности происходящего было для Башни нормой, но теперь оно переходило все границы. Я близок к сумасшествию.

Боль чувствовалась во всех конечностях. Попытка повернуться или встать не привела ни к чему, кроме стона, что вырвался из груди против моей воли. Мне казалось, что я пролежал здесь долго, обездвиженный, пахнущий зловонными мазями, весь в ранах, ссадинах и ожогах, перемотанный бинтами, такими же, как в Севастополе; должно быть, бинты везде одинаковы – бывало, я заматывал ими палец, случайно порезавшись при работах во дворе. Я с трудом поднял руку и, увидев ее, снова простонал. Затем – вспомнив важное – резко опустил ее и нащупал на боку чехол с лампой. Он был на месте – и от этого стало значительно легче.

Живые мины

Сквозь ощущение сна и боли проступало другое: я понимал, насколько важен новый уровень, на который я то ли попал, то ли собирался попасть. По логике развития событий, именно на нем должно было произойти что-то очень важное, а я лежал, беспомощный, и с трудом мог пошевелиться, да к тому же чувствовал жар. Мне не хотелось больше спать и даже заходить в село – каким бы оно тут ни было, – нужно было скорее выяснить, где я и что здесь происходит.

По тому, что удавалось увидеть, создавалось впечатление, что я как будто в маленькой комнатке, совсем как в севастопольских домах, только лежу посередине, на небольшом возвышении: рядом обычные, самые простые стены, тумбочки и шкафчики возле них. Не успев сообразить, что это значит, я снова отрубился.

Так произошло еще не раз, прежде чем стало лучше. Довольно быстро я понял, что придется запастись терпением, чтобы суметь двигаться дальше. Лампа была при мне – а стало быть, путь не закончен, и все, ради чего я старался, ожидало меня впереди. «Только бы скорей», – с тоской думал я. Но обработанные раны заживали, я чувствовал себя все лучше после каждого такого забытья. Немного дремал – и опять очухивался; ни одного из этих состояний не хватало надолго. Я все-таки был еще слаб.

Человек в сером капюшоне неторопливо обрабатывал мои раны, а я смотрел на потолок с лампочкой на проводке, переводил взгляд на мебель и чувствовал, как закрадывались странные, нехорошие подозрения.

– Мне что, все это приснилось? – простонал я. – То, что я был в Башне, то, что я избранный? Я где-то упал, и теперь вы приводите меня в чувство? Я попал в аварию?

– Слишком много слов для попавшего в аварию, – ответил все тот же хриплый голос. Я приподнял голову и наконец его рассмотрел. Увиденное привело меня в ужас.

Это был Кучерявый. Кажется, случилось худшее из всего, что могло случиться, – я попал в плен к своему преследователю, врагу. Меня охватил такой ужас, что я не мог говорить; мне показалось, что потолок пришел в движение и готов раздавить меня, – но это была лишь собственная слабость. Я лежал в оцепенении и только слышал, как он что-то шепчет, разбирая лишь отдельные слова:

– Кто только не доходил сюда…

На сей раз я отключился снова – меня не посещали ни сны, ни видения, как будто я просто исчез из жизни, чтобы потом так же внезапно и необъяснимо в ней появиться. Только однажды я ненадолго очнулся, почувствовав, как к моим губам приложили смоченную губку, и я пил, приподняв голову, глотал неприятные горькие капли. Реальность шаталась передо мной, пролетая мимо, будто фонарики на черной стене тоннеля севастопольского метро, я и сам качался перед нею взад-вперед на тоненькой нити своей израненной жизни и видел какие-то отблески, лишь когда приближался вплотную к ней; но меня тут же тянуло назад, а она снова летела мимо, и тьма опять забирала меня.

Когда я очнулся в следующий раз, уже никто не сидел со мной рядом, никто не присматривал и не приходил за мной. Вокруг стояла оглушающая тишина, и было ощутимо холодно. Но – на удивление – мне не просто стало лучше, тело почти не болело, я ощущал себя вполне бодрым, способным пошевелиться и даже встать и пойти. Но, боясь расплескать это чувство резкими движениями, я только приподнялся на локтях, чтобы осмотреться, – и тут же испытал новый шок: то, что показалось мне комнатой, вовсе ею не было, а настоящая реальность вдруг открыла перед моим взором такую перспективу, от которой захватывало дух.

Это была гигантская пещера наподобие той, в которую мы заплывали, отправляясь в неизведанную мне Башню, но только многократно увеличенная. Она была настолько огромной, насколько способно представить самое смелое воображение. Что касается меня, то Башня перестала удивлять своими грандиозными пространствами еще где-то на Притязании, но все же одно ощущение – когда ты пребываешь на открытом пространстве, огражденном лишь обычными, пускай и исполинских размеров, стенами и потолком, и совсем другое, когда вокруг тебя – впереди, сбоку и, главное, над тобой – сплошные камни.

То, что я принял за комнату, было лишь углублением в большой пещерной стене – по сути, маленькой пещеркой внутри другой, огромной. Она располагалась на некотором возвышении, а потому пространство большой пещеры открывалось как на ладони. Кто-то – Кучерявый? – адаптировал ее под комнату, поставив наспех стены и потолок, приделав к нему лампу и поставив кое-какую мебель. Но вместо одной из стен открывался такой вид, который вряд ли был возможен где-то еще. Узкая дорожка, начинавшаяся прямо там, где обрывался настил искусственного пола, вела, петляя между камней, к странному сооружению. Это был огромный прямоугольный постамент, на вид бетонный, слегка – где-то на половину роста обычного человека – возвышавшийся над землей, и на верхней его грани на одинаковом расстоянии друг от друга располагались выстроенные во множество рядов круглые углубления, по виду напоминавшие воронки. Сосчитать их, даже если захотеть, не представлялось возможным, их были тысячи – и это только на первый взгляд.