Георгий Панкратов – Севастополист (страница 100)

Я прежде не слышал в ее словах столько горечи и уже не услышу. Мне было сложно понять в тот момент, о чем и зачем она говорит мне это. Фе была мне бесконечно дорога, и то, что теперь происходило с нами, причиняло боль и ей, и мне. Но была жизнь, которая требовала решений. Они не были мгновенными или срочными, но я понимал – и после того разговора осознал окончательно и бесповоротно, что их придется принимать. И чем ближе они были, тем дальше друг от друга становились мы.

– Мне не нужны другие женщины. Я хочу понять, что происходит здесь. Хочу знать, как устроен мир и зачем я в нем.

Фе не дала договорить. Она прижалась ко мне и так и сидела, дрожа всем телом. Она не стала целовать меня, и даже не держала за руку, и не гладила по щеке. Перед тем как мы попрощались в тот раз, я услышал от нее только одно слово. Фе прошептала его, когда наша ватрушка ударялась бортом о металлический причал, и я, спрыгнув первым, протянул девушке руку.

– Люблю, – сказала она.

Помню ли я, что ответил? К сожалению, помню.

– А тебе не кажется, – спросил я, – что любовь – это то, что осталось внизу? Мы оставили там то, что только там и могло жить. Эта машина, песня, дорога… и впереди жизнь. А когда ты избранный, у тебя на бедре лампа и ты должен выполнить миссию… Какая любовь, Фе?

И только когда закончил, я понял, что стою один в толпе незнакомых людей, идущих навстречу. Видимо, я был растерян, и среди них нашлись те, кто решил подбодрить меня.

– Эй, парень, все хорошо? – улыбались мне. – Как отдыхается?

Продираясь сквозь них, я уже знал твердо: отдых подошел к концу.

Не отыскав Феодосию, я вернулся в гигантский зал уровня и долго по нему бродил. Возвращаться в село не хотелось – сон в том состоянии вряд ли был возможен. Но не тянуло и на активность – я проходил мимо квадратов и больше не испытывал желания перешагнуть черту. Я знал, что по меркам уровня это недолгий сбой: вопреки распространенному здесь заблуждению, отдыха могло быть много; но довольно скоро я бы вернулся к привычным занятиям и снова смотрел бы на жизнь так же, как все эти милые люди – не реши я уйти, прежде чем это случится.

Сомнения были. Я ходил между зеркал, стараясь не смотреть в глаза прохожим, и искал только собственное отражение. Пытался увидеть в нем то, чего не мог отыскать в самом себе. Когда я думал, как прекрасен уровень и как, вполне возможно, мне будет его не хватать, то видел хмурого себя напротив, и этот хмурый я будто наклонял голову, еле заметно кивая на лампу, как будто напоминал мне: а что ты скажешь на это? Что будешь делать с ней? Сдашь? И я настоящий тут же, охваченный ужасом, будто и вправду только что вернулся от лампосдатчика, сжимался, на лице моем появлялась отвратительная гримаса.

– Нет, – шептал себе. – Конечно, я пойду дальше. Ведь я здесь за этим – чтобы идти. Как пошел мой друг Инкерман.

– А Фе? – тут же насмешливо напоминало отражение. Оно распрямлялось, принимало горделивую осанку, и внутри меня все снова холодело: а ведь и вправду, я потеряю Фе. – Или она тебе не подруга?

– Она мне больше чем подруга, – отвечал я.

– Кто она тебе? Кто? – кривлялось отражение, высовывало язык, корчило рожи, извивалось всем телом, застывая на миг, как старый сухой куст, чтобы сразить меня страшным, испепеляющим взглядом.

– Она мне все, – говорил я упавшим голосом. – Она мое все.

Не в силах больше спорить с отражением и ощутив на себе несколько косых взглядов, я отошел к большой зеркальной стене, расположившись между двумя квадратами, в которых отдыхали резиденты. Этот уровень определенно не подходил для того, чтобы здесь прятаться – во всем этом невообразимом для простого севастопольца пространстве не нашлось бы ни единого укромного уголка. Я просто решил не обращать внимания на то, что происходит вокруг, повернулся на сей раз спиной к зеркальной глади – хотя бы от собственного отражения удалось ненадолго укрыться – и резким движением сорвал с себя чехол, расстегнул застежку и вытащил лампу.

Я и сам не понимал, какому порыву поддался в тот момент, но одно знал точно: без лампы мне не определиться. И даже если решение казалось почти очевидным, даже если оно было без пары сомнений принято, сделать следующий шаг я не мог, не случись чуда. Но верно, очень хотелось увидеть его – настолько, что не сомневался: я его увижу.

Едва я достал лампу, как голубая крошка в ее основании немедленно пришла в движение. Я слегка потряс ее, приблизил к лицу и увидел, что это вовсе не крошка, а чистейшая, цвета севастопольского моря, вода колышется в стеклянном сосуде, и по ее поверхности, совсем как в бассейнах S-Порта, прыгают веселые, заряжающие жизнью блики.

Никто не повернулся, не остановился возле меня, не ахнул, случайно увидев чудо в моих руках, и даже люди в соседних квадратах все так же прыгали и пыхтели, хотя они точно увидели лампу, заметили мое счастливое лицо. Остальные и вовсе шли мимо. Если бы я просто шагнул в квадрат и занялся привычным для всех отдыхом, внимания ко мне и то было бы больше.

А когда поднял глаза и посмотрел прямо перед собой, я снова увидел Феодосию. Она стояла, ничего не делая и не говоря, и даже не улыбалась. Но я заметил, как она спокойна – и ни одна сила в Башне, как мне показалось в тот миг, не была способна поколебать это спокойствие.

– Даже не удивляюсь, – сказал я. – Ты ведь должна меня останавливать, так? Не пускать выше, оставить здесь? Это ведь все для моего блага?

– Нет, не буду, – ответила девушка. – Ведь ты уже решил.

Вместо ответа я растерянно показал ей лампу – в ней все так же плескался кусочек моря. Если море, конечно, выразимо в таких единицах.

Но то, что мы чувствовали в тот момент, вряд ли можно было выразить хоть в чем-то.

– Это она решает, – слегка виновато объяснил я. – Посмотри, с ней не бывало такого. Там плещутся волны.

Феодосия изобразила интерес, но я чувствовал то, что она из последних сил сдерживала в себе, чему не давала выплеснуться: единственным чудом для нее стало бы мое решение остаться. Но мы оба знали, что такого чуда не случится.

– Ты не думала, откуда эта лампа? – Чудесное море в стекле отвлекало все мое внимание, отбирая остатки меня у Фе. Позже я буду вспоминать об этом, но ничего не смогу изменить. Да и повторись то прощание снова, повторяйся оно бесконечно – наверное, оно бы не стало другим.

– Какова ее природа? – продолжал я, завороженный. – Может, это лампа с Точки сборки? Или…

Фе прервала меня, и глаза ее на миг сверкнули безумным огоньком.

– А что, если ты, Фиолент, – хранитель Точки сборки?! Смотритель маяка! Ты не думал, что это можешь быть ты?

– Смеешься? – Я даже отпрянул, повинуясь натиску ее невероятного предположения. – Смотритель остался внизу, вместе со своей Точкой. Этого просто не может быть.

– Может, – возразила Фе. – Там, – она показала наверх.

– Что ты такое говоришь? – мягко сказал я. – Не фантазируй.

Но девушка была слишком серьезна, и эта серьезность, как блеск «порошкового» моря, поселялась во мне, проникала в меня, опутывала. Я поддавался ей.

– Мне не сказали, что расположено выше, – Фе переходила на шепот, приближаясь ко мне. – Но там может быть все что угодно. А значит, и ты можешь стать смотрителем. Новым смотрителем Точки сборки. Ты хотел бы им стать, Фи?

Она неуклюже обняла меня, и точно в тот момент я осознал: у нас с ней не будет того, что случилось с Тори. Просто потому, что это было невозможно. Феодосия так и останется для меня незажженной лампой – даже в Башне есть вещи, которым нельзя противиться, которые не получится изменить. И, похоже, здесь нужно было платить не только за то, чтобы остаться, но и за то, чтобы идти дальше. С тех пор как я покинул родной дом и город, для меня не было платы выше.

Это было очень горько – слушать ее и считать слова, как камни в разжатой ладони: вот они падают, друг за другом. И так ли важно, сколько еще упадет их, если они все равно упадут? Все до последнего.

«Я запомню последний, – обещал я себе, обнимая свою дорогую подругу. – Я донесу его, как лампу, куда бы мне ни довелось дойти. Он будет со мной до конца, до последней точки».

– Там горит свет, – плавно, почти нараспев говорила Фе. – В самом начале всего, в угловой точке города. Ты ведь помнишь? Такое нельзя забыть. Там непрерывно горит свет, он не может погаснуть. Из этого света рождается Севастополь. – Я представил на миг мой город, и слезы были готовы рвануться из глаз. И я отстранился, чтобы девушка не увидела. Но она все поняла – да и разве могло быть иначе, ведь мы понимали друг друга с тех самых пор, как вышли однажды в мир.

Фе скользнула рукой по моей щеке, и я услышал, изо всех сил сжимая ресницы, чтобы не дать хлынуть предательскому потоку, прежде чем она окончательно исчезнет из моей жизни:

– Я буду гордиться тобой, Фиолент.

VI. Жара

Мир начинается всякий раз, когда мы выходим из снов.

Но жизнь не прекращается во снах, она не останавливается ни на мгновенье, и внутри снов мы продолжаем заниматься тем, что называем жизнью, – тем же, чем и здесь, снаружи. Ведь природа нашей жизни там и здесь одна и та же, потому что и жизнь, и природа – одни и те же везде. Я немногое понимаю в этом, но я жил, и я спал – а стало быть, никто не сможет упрекнуть меня, что рассуждаю о том, чего не знаю.