Георгий Осипов – Что там, за линией фронта? (страница 64)

По словам Янчевской, это Ваше предложение не реализуется, несмотря на поддержку общественности.

Мне кажется, дело могло бы сдвинуться с места, если бы органы Министерства культуры дали общественно-художественную оценку картинам и помогли бы осуществить Ваши намерения.

С этой целью я направил весь материал, присланный мне Янчевской, Министру культуры СССР с просьбой, чтобы он поручил позаботиться в этом вопросе компетентным людям.

Желаю Вам доброго здоровья, успешной работы и крепко жму руку.

25.IV.55 г.».

И второе письмо, датированное 27 июля 1955 года.

«Дорогой товарищ Симонов!

Простите, что я запамятовал Ваше имя и отчество и не мог восстановить их в памяти, так как письмо Ефросинии Николаевны, по которому я познакомился с Вами, было направлено мною вместе с другими материалами Министру культуры СССР.

Я чувствую себя виновным в том, что не смог лично проследить, какие меры были приняты Министром культуры по поводу моего письма: в начале мая я заболел обострением полиневрита, пролежал в постели почти полтора месяца и, едва поправившись, уехал в Хельсинки на Всемирную ассамблей мира.

В настоящее время я проверяю, какие меры были приняты Министром культуры по моему письму, и надеюсь через некоторое время сообщить Вам о результатах. С сердечным приветом

Трудно передать радость старого художника. Он написал Фадееву ответное взволнованное письмо, указывая, что хлопоты любимого народом писателя, депутата и видного общественного деятеля несомненно помогут осуществить его заветное желание — создать картинную галерею.

…Возвратившись в Москву, я стал просматривать старые каталоги художественных выставок начиная с 1923 года. И почти в каждом из них упоминаются работы Александра Корнильевича Симонова. Наибольший расцвет его творчество приобрело в тридцатые годы, когда в родном Харькове и других городах устраивались персональные выставки художника, отличавшиеся многообразием тем и реалистическим стилем. В те годы художественная общественность страны особо отмечала замечательные полотна индустриального пейзажа, посвященные Днепрогэсу, а также картины «Утро в Донбассе», «Плоты», «У пруда», панно для харьковского Дворца пионеров.

В архиве «Известий» я обнаружил сообщение об организации в Москве в декабре 1923 года нового общества художников — «Жар-Цвет», объединяющего также мастеров кисти на Украине и в Крыму, которым «одинаково тесен и душен как формализм, так и натурализм».

На выставке «Жар-Цвет» А. К. Симонов принял участие пятью пейзажами, о которых рецензент «Известий» писал:

«Пожалуй, один только Симонов (Харьков) дает крепкие и стройно-организационные полотна, где равнинная и мягкая Украина замыкается в почти торжественные формы».

Прошло несколько лет. И мне довелось вновь быть в Гагре, и я побрел к старой усадьбе. Стояла глубокая осень. Ветер с моря гудел в листве сада, по крыше барабанили тяжелые дождевые капли. В середине сада на невысоком постаменте стоит бронзовый бюст человека с высоким лбом и откинутой назад шевелюрой. Этот памятник бессмертия поставлен профессору А. К. Симонову его благодарными учениками — скульпторами и художниками Грузии.

Харьков — Тбилиси — Гагра.

ПОЕДИНОК В ПУТИ

Донесение с южной границы было кратким:

«17 мая в девятнадцать тридцать на участке «К» задержан вооруженный нарушитель, оказавший сопротивление. Личность нарушителя выясняется»…

Механик пограничного совхоза Степан Миронов, недавний старшина-танкист, возвращался домой из республиканского центра. Стоял яркий весенний день. Поезд шел вдоль границы. В окнах мелькали нарядные кирпичные домики, изумрудные поля, виноградные плантации, а на пригорках вдоль насыпи алым пламенем цвели маки.

На повороте локомотив дал резкий гудок, и взору Миронова открылась знакомая река, взбухшая, помутневшая от дождей. Пассажиры с любопытством прильнули к окнам. Там, на правом берегу, — чужая земля.

Каким контрастом выглядели два берега! На той стороне отчетливо были видны глинобитные убогие хижины, голая, какая-то выжженная земля, а кругом ни деревца, ни кустика…

В вагоне началась оживленная беседа. Близость границы дала повод для возобновления умолкших было разговоров. Одни заговорили о международных событиях, другие предались воспоминаниям юности и детства, когда в этих местах проходила гражданская война, жестокие бои с наемными бандами, в изобилии снабжаемыми из-за рубежа и оружием, и деньгами.

Степан продолжал смотреть в распахнутое окно, с удовольствием вдыхая весенний воздух. Ему, жителю Подмосковья, оставшемуся здесь после демобилизации, полюбился этот солнечный край фруктовых садов и белоснежного хлопка, полюбились товарищи с пограничной заставы — сильные, мужественные люди, охраняющие родную землю. «Если бы и Вера согласилась переехать сюда, — подумал он, — тогда, пожалуй, остался бы здесь навсегда».

И Степан вдруг увидел продолговатые, словно миндалины, глаза Веры, лаборантки учительского института. Она долго стояла на перроне, махая вслед отходящему поезду цветастой косынкой. Не скоро Степан снова будет в городе. Дождется ли его Вера?

— О чем это загрустил сосед? — И Степан услышал за спиной знакомый голос одного из пассажиров. — Никак, любимую вспомнил? Ох, женщины! Когда же вы дадите покой нашему брату?! — С этими словами он дружелюбно похлопал Миронова по плечу.

Степан покраснел. Он почувствовал какую-то неловкость от того, что посторонний человек разгадал его сокровенные мысли.

Это был спутник по купе инженер-мелиоратор Николай Филиппович. В первые часы пути он больше молчал, сосредоточенно думая о чем-то своем. Две соседки, уже немолодые женщины, своим искусным разговором растопили лед молчания. Молодой человек разговорился, с печалью в голосе рассказал, что у него произошла некая драматическая история. Подруга, которую он любил, изменила ему и внезапно вышла замуж за другого. Он был так огорчен, что заболел, не смог уехать со своей группой и сейчас догоняет экспедицию, находящуюся где-то в этих местах.

Врожденный такт, да и свои мысли помешали Степану принять участие в разговорах, тем более, что ахи и вздохи сердобольных дам совсем расстроили спутника. Однако к вечеру сосед повеселел, охотно угощал соседей, балагурил и, казалось, печаль навеки исчезла с его утомленного лица.

Потом спутник много и интересно рассказывал о работе геологов и мелиораторов, о разных дальних краях и странах, куда забрасывала его профессия, о городах, в которых Степан никогда не был. Постепенно разговор перешел на здешние темы. Миронову приятно было услышать о том, что ученые, друзья инженера, о которых он так тепло отзывался, много сделали для изменения природы этих мест, что скоро и эта часть советской земли покроется новыми водоемами, лесами, стройками.

«Умный, знающий человек, — подумал Степан о своем спутнике, — только вот нервишки, видимо, подкачали. Наверное, никогда не служил в армии».

Еще тогда, в первый раз, Николай Филиппович сказал:

— Гляжу я на вас, товарищ Миронов, и любуюсь вашим уравновешенным характером, вроде живете вы не по соседству с иностранным государством, на беспокойной границе, а где-то далеко в глубине России.

— Граница как граница, обыкновенная, — уклончиво ответил Миронов.

Поняв, что собеседник не склонен к разговору на эту тему, Николай Филиппович стал подробно расспрашивать его о совхозе, о жизни и настроениях земляков в поселке, где они живут. Тут уж Степан дал волю своему красноречию, посвятив соседа во все совхозные новости. На вопрос о родителях Степан с грустью рассказал, что они умерли давно, он их не помнит, воспитывался в детском доме в Можайске. Поговорили и о делах семейных, о планах на будущее. Признался, что не уверен, согласится ли его Вера расстаться с родителями и переехать в совхоз. За время пути Миронов привык к соседу, и неприязнь, вначале появившаяся у него к спутнику, улетучилась. Последний был очень мил и охотно слушал Степана.

Ночью Степан долго не мог уснуть, вспоминал свое детство, сиротскую жизнь в прошлом, думал о Вере, оставшейся в городе… Под утро сон взял свое, и он, наконец, забылся.

Вечером следующего дня сосед вновь обратился к Степану:

— Не желаете ли освежиться пивом? Только по одной! И расстанемся друзьями. Я, правда, человек не пьющий, но знаю, что распить в дороге бокал с товарищем — одно удовольствие.

— И то правда, — ответил Миронов, пропустив соседа вперед и придерживая его на прыгающей площадке тамбура. — Зачем же отказываться от компании?

Дальний путь близился к концу, поэтому в вагоне-ресторане было пустовато. Николай Филиппович быстро хмелел, но потребовал еще бутылку коньяку. Он вспомнил свою бывшую подругу, осуждал ее, говорил, что и другие женщины, вероятно, такие же неверные и вряд ли Вера будет ждать своего совхозного механика.

— Разве в городе мало парней, да еще каких! Ей-ей, не устоит твоя синеглазая, — переходя на «ты», говорил он заплетающимся языком.

Степан встал.

— Не торопитесь, дорогой мой, — спохватился сосед, придерживая его за рукав. Он вновь перешел на «вы». — До вашей остановки ровно час, — и он показал на часы. — Жаль мне вас, дорогой Степан! Молодость ваша проходит где-то в забытом богом поселке, вдали от города, в дальней глухой стороне. Право, жаль…