Георгий Миронов – Игуана (страница 79)
Десятки киллеров Марфы – посадницы, работавшие в России, странах СНГ, в дальнем зарубежьи, во первых, не промахивались, а во-вторых, всегда делали контрольный выстрел, так что ещё не известно, кто настоящая богиня – Аврора какая-нибудь, по утру нашептывающая глупости влюбленным, или Мельпомена, сгоревшая бы от зависти, глядя, как играет свою роль королевы блатного мира старая и жирная Марфа…
Она с трудом пошевелила большими пальцами ног. Косточки давно побаливали, и никакие самые прославленные и патентованные мази не помогали. Надо будет попробовать электроакопунктуру, – давеча с поясницей помогло. Как этого технаря зовут, что прибор изобрел? Олег? Точно, Олег. Славный парнишка. Ну, лет ему за 50. Так для неё – пацан. А талантлив. Может, купить ему клинику? Купишь, он весь в науку уйдет, а так ему надо ещё и о деньгах, чтоб семью кормить, думать. Нет уж, пусть он её косточки лечит. Она его не обидит.
– Что там у нас на закуску? – тяжело, с одышкой выговорила Марфа.
На закуску шли вначале каргопольские рыжички, с мелко порезанным репчатым лучком и белорусской рассыпчатой картошечкой под сливочным маслом. Конечно, соль излишняя, масло – на холестерин, да пропади все к лешему! Вкусно…
Потом на вареном яйце были поданы толстые ломтики нежнейшей карельской семги – а просвечивают, жиром сочатся.
Тоже сказать, – и яйца и семга ей не по здоровью. Но вкусно…
Икру – и красную и черную, белужью, крупную, слабого нежного посола, она предпочитала есть на черных, не пересушенных, но непременно горячих гренках.
На крохотных черных греночках подавались костные черные мозги. Ну, тут уж можно и вторую рюмку настоящей «Смирновской» выпить. Потому что гренки с мозгами означали, что пошли мясные закуски. Из мясных Марфа сильно уважала армянскую долму – особо приготовленный мясной фарш в листьях винограда, запеченный в духовке, с травками – киндзой, укропчиком…
Лобио она тоже ела горячим. Тщательно разжевывая мелкие кусочки курятины, хорошо разваренные бобы, получая удовольствие от каждого кусочка пищи.
А вот паштеты – куриные, из гусиной печенки, страссбургские, из свежайшей ветчины со сливками и хреном, она ела холодными, намазывая паштет коротким широким лезвием специального ножа на мягкие ломтики белой булки, купленной в булочной на первом этаже. Булка покупалась почти горячей, но к завтраку Марфы ещё и слегка – подогревалась в духовке, так что корочка была хрустящая, а мякоть мягкая, как облако.
Потом, слегка утолив голод, Марфа съедала большой кусок молочного поросенка. Смешно, когда была маленькой и жила ещё в семье отца яростного мусульманина-фанатика, она, конечно же, и представления не имела о вкусе свеженького, только что зажаренного в печи поросенка. И когда услышала от кого-то из навещавших отца русских офицеров размещенного в Туркестане корпуса это словосочетание (это было за обедам, гости, хваля поданную восточную еду, нахваливали и свою, русскую), то посчитала, что поросенка подают, размоченным в молоке, как размачивала в молоке хлебные корки её старуха-няня.
А молочный поросенок, оказалось, совсем другое. Значит, он ещё от мамкиной груди не был отлучен. Сосал себе материнское молоко.
Тут его и «взяли».
Поросенок подавался непременно горячим, с жестковато – мягкой сладкой прожаристой бордовой корочкой, без гарнира, – никаких там картофеля, капусты, гречневой каши. Один поросеночек и к нему пара пупырчатых нежинских соленых огурчиков, сохранивших запах укропа и виноградного листа с листом черной смородины.
Голову Марфа не ела. Голова от поросеночка доставалась дюжим охранникам. Как и вообще – все, что оставалось на столе, в холодильник не убиралось. Еду приканчивала прислуга, – сама повариха горничная и два охранника. Ели по очереди, конечно. Чтоб всегда был кто-то для немедленного услужения великой «Посаднице».
А ещё любила Марфа гусиные окорочка: белое мясо, оно хотя и не так вредно, с точки зрения холестерина, но ей не нравилось – как его ни приготовь – сухое, безвкусное, как генеральская задница. Поговорку эту Марфа слышала от кого-то ещё в детстве. Смысла не поняла но запомнила. С тех пор даже в голодные времена она не пробовала генеральской задницы. А поговорка осталась. Что за вкус у белого мяса? Никакого вкуса.
Отдельно она после телячьей – отбивной с зеленым горошком съедала мисочку квашеной капустки, – с лучком репчатым, подсолнечным маслицем и густо присыпанную клюквой; сверху ещё непременно посыпали сахарным песком, – лишняя кислота отбивалась, а сладость шла неимоверная.
Очистив организм, как она полагала, капусткой, Марфа наконец приступала к обеду.
На обед (первый обед подавался сразу после завтрака, второй в 12 часов, третий в 15 и четвертый – в 18; потом, с 19, начинались ужины и продолжались с перерывами до 24) шли у супы. Сегодня на первый обед был подан гороховый супец со свиными шкварками. Марфа любила, чтобы шкварки были хорошо прожарены и на них оставалось побольше мяса. В супец она добавляла из стоявшей на столе огромной фарфоровой миски горсть мелких белых сухариков.
«Вторым первым» шел борщок – с толстым слоем жира, сквозь который – просвечивала красная сущность борща. Борщ и сам был густо сдобрен чесноком, а если учесть, что к нему «поддавались хорошо прожаренные белые – украинские пампушки, обсыпанные мелко порезанным чесноком, то вскоре рот Марфы пылал, как Везувий на второй день после извержения.
Почему на второй? Потому что на первый он так пылал, что вытерпеть невозможно. А на второй – уже терпимо.
В это утро аппетита у Марфы что-то не было. И она отказалась от тарелки третьего в меню супа – картофельного крестьянского супчика с фрикадельками величиной с тефтели.
И сразу приказала подавать второе второе. Потому что решила считать первым вторым съеденную ею огромную телячью отбивную.
Поросенок шел по разряду горячих закусок.
Второе второе радовал глаз не меньше, чем все, описанное ранее.
Это была дальневосточная семга, вернее половина семги, или чуть больше половины, – голова и хвост с примыкавшими к ним частями рыбьего мяса предназначались прислуге, а середина – примерно две трети гигантской рыбины, были поданы в специальном соусе, рецепт которого Марфе привезли из Брюсселя. Семга под этим соусом была просто восхитительна на вкус.
Так что, съев почти всю огромную порцию, Марфа даже задумалась, есть ли ей запеченные во фритюре кусочки стерляди. Но попробовав один кусочек, уже не могла удержаться, – сочная, нежная, свежайшая стерлядочка открывала свои прелести лишь тогда, когда раскусишь покрывающий каждый кусочек нежно-золотистый скляр.
Тут бы можно было сделать перерыв. Но, выпив пару рюмок горьковатой «Рябины на коньяке», которую ей специально привозили из Карелии, где волшебный напиток делали на Петрозаводском ликероводочном заводе из местной «марциальной воды» и северных травок и олонецких ягод рябины, она почувствовала снова легкий, ненавязчивый аппетит…
К «Рябине на коньяке» хорошо пошел «рыбник» – карельский рыбный пирог из серой почти коричневой муки, с запеченной внутри толстой хлебной корки нежнейшей, чуть сладковатой ряпушки.
Заев ряпушку парой столовых ложек архангельской клюквы, Марфа оглядела стол.
Так хороший военачальник осматривает поле сражения, приглядываясь, где надобно ещё немного подчистить, – куда дослать пехотинцев, куда выслать легкую конницу, а куда направить огонь тяжелых батарей.
Вот, память старая, чуть не забыла, – всполошилась Марфа, углядев на гигантском столе рябчиков с брусникой.
Специальной лопаткой на длинной ручке она подвинула к себе заинтересовавшее её блюдо. Есть, правда, уже не хотелось. Однако она откусила несколько раз от бедрышка рябчика, ощутив приятный, всегда да ей нравившийся горьковатый вкус дичи. Чайная ложка брусники завершила вкусовую гамму.
Запив рябчика глотком настоящей «Хванчкары», которую ей привозили из Голландии, где дивное грузинское вино разливали из бочек по бутылкам, Марфа посчитала первый обед или второй завтрак почти завершенным.
Оставалось, сладкое.
Марфа с удовольствием съела большую миску мороженого с клубникой. Огромный кусок торта «Прага» (в Москве, в ресторане «Прага» такие «Уж не живут», ей торт делали специально на крохотной частной кондитерской фабрике, работающей в режиме «VIР»), запив его чашкой крепчайшего, почти коричневого чая «Липптон».
Теперь можно было приступить к самому приятному.
Марфа обожала черный, крепчайший кофе с ликером «Бенедиктин». У каждого, как говорится, своя слабость.
У Марфы была вот такая.
За кофе она думала. Курила сигарету за сигаретой крепкий и ароматный «Филипп Моррис» и думала.
Вот-вот в Москву с подмосковного военного аэродрома должны привезти партию «дури». Чистейший героин из Бирмы, прошедший двойную очистку в Турции, снова, для заметания следов, перевезенный на север Афганистана, переброшенный на мулах, караваном, через границу, доставленный на военный аэродром, и вот теперь, с уже подмосковного военного аэродрома (куда ночью должен был пробыть борт из Таджикистана) доставленный в Москву, на Петрозаводскую улицу, в ангары бывшего НИИ стекловолокнистой оптики, давно давшего «дуба» и сдавший его Марфе свои гигантские испытательные ангары, наркотик резко подскочил в цене.