Георгий Миронов – Игуана (страница 16)

«Невезуха» киллера Зарубина

Ивану Ивановичу Зарубину не повезло.

Может, если бы теща его, Анна Митрофановна Бойченко, в своей критической речи ограничилась явными недостатками Ивана Ивановича, все бы и обошлось.

Ну, сказала бы, что рыжий, конопатый, – против правды ведь не попрешь, что есть, то есть…

Или бы намекнула прозрачно, что мало зарабатывает. У соседей вон, скажем, у Свиридовых, зять машину купил «Джип-Чероки», соседи, что напротив, и вовсе двухкомнатную на трехкомнатную поменяли, а все потому, что зять у них – голова да руки, в своей фирме «Прометей» заработал за год 65 тыщ, как раз на новую квартиру, правда, на первом этаже, зато трехкомнатная, и теще отдельную комнату выделил, потому – уважает.

А он…

Иван Иванович пошел в туалет. Что, правда, то правда, выпил он у телевизора пару бутылок пива, а при таком раскладе нужен выход из положения. В виде писсуара.

Тут самое время сказать, что росту у Ивана Ивановича без малого два метра. И рука у него верная – мастер спорта по стрельбе. Но в положении лежа. Из карабина. А в туалете в положении лежа ничего не сделаешь. Словом, читатель уже наверняка догадался, – как бы ни была крепка рука, если струя идет с большой высоты, не мудрено и промахнуться. Опять же с такой высоты, где у Ивана Ивановича расположены глаза, сложно увидеть, насколько грубым вышел промах. Он и не увидел. Ушел обратно в комнату смотреть по телевизору матч «Спартак» – «Динамо». «Спартачок» занимал высшую степень в турнирной таблице, а бело-голубые тянулись в хвосте. Но все равно, болеть так, болеть, тем более что динамовцы только что с углового головой мяч в ворота «Спартака» забили. Счет стал 1: 0 в пользу противника. И тут как раз Тихонов штрафной подает, и мяч идет прямо в девятку. Такое, понимаешь, напряжение…

И тут в комнату врывается теща Анна Митрофановна и не своим голосом орет:

– Что же это Вы, Иван Иванович, сколько можно говорить об одном и том же…

– Погодите, погодите, мамо, – прерывает её крик Иван Иванович, – тут такое творится…

– Интеллигентный, как будто бы человек, – не сдается теща, – в армии до старшего прапорщика дослужились, работаете в ФИРМЕ (она так и сказала, – что все буквы заглавные, она полагала, что фирма – это что-то на порядок выше организации или предприятия)…

– Щас-щас, мамо. Помолчите, прошу вас, щас второй раз будут штрафной на ворота «Динамо» навешивать. Уж щас он не промахнется…

– Он может и не промахнется… А вы – промахиваетесь. Сколько можно об одном и том же говорить.

– Да про что вы, мамо, тут такое твориться… Это ж надо же… Второй раз – и мимо. Но вы поняли, мамо, это динамовец рукой мяч не задел, он его умышленно отбил… Щас пенальти будут бить. Ой, умираю, помолчите мамо…

– Да не буду я больше молчать. И как так можно – мастер спорта по стрельбе, а целкости никакой…

– Да про что вы, мамо, – продолжал увещевать пока ещё мирным голосом Иван Иванович, весь сосредоточившийся на телевизионном экране, где было видно, как нападающий «Спартака» устанавливает мяч на одиннадцатиметровой отметке.

– Что я? – уперла тонкие кулачки в тощую талию теша. – Что ВЫ? – задала она трагическим голосом Татьяны Дорониной припирающий зятя к стене контрвопрос. – Ну, нельзя же так. Вы опять описали стульчак. Если у Вас кривой пенис, держите его двумя руками, или мочитесь сидя, коли, не можете попасть в столь большое отверстие с высоты. Я не намерена более переживать шокирующие минуты, садясь на мокрый стульчак. Тем более что у рыжих, соседка говорила, моча ядовитая.

Может, если бы вышедший во второй половине игры на замену молодой нападающий «Спартака» Евгений Мойва из петрозаводского «Онежца», играющий за самую великую команду всех времен, пробил одиннадцатиметровый точно, все бы и обошлось.

Или, скажем, теща, к которой Иван Иванович уже десять лет, со дня женитьбы на её дочери, испытывал хорошо скрываемую ненависть, остановилась на своих гнусных инсинуациях по поводу мокрого стульчака и не стала переходить на личности, – тоже могла бы ещё пожить годков 10-15.

Но молодой Евгений Мойва бездарно промазал, мяч со страшной силой ударился в верхнюю штангу, отскочил прямо ему в ноги, он с испугу пробил снова, и опять – сильно и неточно. На этот раз мяч ушел метра на полтора выше верхней перекладины. И понять было можно – хотел пацан запомниться тренеру и зрителям, изящно пробив в девятку. А надо бы попроще, но – наверняка. Словом, Иван Иванович, точно так же, как и честолюбивый спартаковец петрозаводского набора в отчаянии схватился двумя руками за голову.

И в эту минуту величайшего горя, отчаяния и ожесточенности против превратностей судьбы до него дошло:

– …Тем более, что у рыжих… моча ядовитая…

Надо ли напоминать, что Иван Иванович был рыж как цирковой клоун. В жизни это принесло ему немало печальных минут. Впрочем, нет худа без добра. Его дразнили, он отбивался, замыкался в себе, качался на снарядах и с гирями в подвале соседского дома, где ветеран семи войн капитан Миртяев собрал пацанов и стал делать из них «Рембо». Дразнить вскоре перестали.

Когда призвали в армию, казалось, все начнется сначала. Пьяные и обкурившиеся дембильные «старики» попытались сделать из него того самого рыжего, над которым смеются в цирке даже ленивые.

До Ивана Ивановича доходило всегда медленно. Но уж если доходило! Словом, если в армии измываются над молодыми, то выхода у молодых всего два. Первый – смириться. Второй – на кладбище, хорошо, если с заходом в гарнизонный госпиталь, а бывало – что и прямым путем.

А тут обошлось.

Иван Иванович сам убил троих «стариков». Случайно, не желая того. Они понимали, что «салага» здоров, но не знали, что кроме накаченных мышц он владеет ещё и всеми приемами боевого контактного карате, которым его обучил участник объявленных и не объявленных военных конфликтов капитан Миртяев.

Когда три дембильных «старика» встали перед ним, один плюнул на свои сапоги, второй зашел сзади и взял Ивана Ивановича между ног за мошонку и крепко сдавил, а третий приказал:

– Лижи сапог, «салага», – Иван Иванович, – редкий случай – думал недолго.

Сказалась выучка у капитана Миртяева, натаскавшего своих пацанов на автоматический ответ на любой захват.

Первая реакция была на болевой прием. Иван Иванович сжал мускулистые ноги, накаченные сотнями приседаний со штангой, левой рукой захватил два пальца стоявшего сзади сержанта, и сделал резкое движение всем телом. Амплитуда при этом была небольшая, а боль…

Сержант со сломанным предплечьем валялся на крытом желтым линолеумном полу казармы, воя на одной ноте.

– Е – ё – ё – ё – ё – ё – ё…

Букву «б» слушатели так и не услышали… Второй из стариков вытянул в ту минуту губы гузкой, готовясь смачно плюнуть на носок другого сапога, минуту назад отдраенного одним из «салажат» до зеркального блеска в соответствии с пожеланием заказчика: «Чтоб как у кота яйца…»

Два «старика» стояли слишком близко к «молодому», так что Ивану Ивановичу было достаточно протянуть свою длинную руку, ухватить сержанта за нос, просунув в короткие широкие ноздри два пальца правой руки, резко дернуть его на себя и лишь подставить под стремительно приближающуюся к полу голову колено правой ноги.

Эффект превзошел все ожидания, и «старик», обливаясь кровью – при том кровь шла и из носа, и изо рта – отключился, дав время Ивану Ивановичу пристально взглянуть на третьего из разгулявшихся «дембелей».

У того неожиданно выскочила из носа сопля, – должно быть, от непроизвольного порывистого вдоха-выдоха. Ивану Ивановичу, человеку с детства приученному к аккуратности, стало противно, и в лицо бить «старика» он не стал, тем более он из привередливости не стал бы повторять только что примененный прием. Подняв высоко над головой свои длинные, с плоскими, растянутыми мышцами (что порой вводило в заблуждение противников, полагавших, что «фитиль» мало накачан) руки, он свел их на шее «старика», при этом ребрами ладоней, ставшими после многолетних тренировок в подвале соседского дома чугунными, он не только, как и предполагалось, перебил на время сонные артерии, от чего «старик» впал в отключку, но и, не рассчитав силы, сместил ему шейные позвонки, так что «старик» дембеля уже не дождался.

Умер сразу. Правда – без мучений. Чего не было, того не было. Незачем на Ивана Ивановича наговаривать. Тем более, что другому «старику» – пришлось умирать как раз в мучениях. Это тому, который заставлял его свои сапоги лизать. Он как раз оклемался после соприкосновения с правым коленом Ивана Ивановича и, размазывая кровь по широкому лицу, стал приподниматься, отжимаясь на руках от пола.

Ивану Ивановичу с омерзением вспомнилось, как эти три дембеля-сержанта в «школе молодого бойца», во время месячного карантина, когда постоянно живущие в палаточном лагере офицеры специально следили, чтобы адаптация молодых проходила постепенно и не разрешали «салажат» бить, – так вот, ему вспомнилось, как сержанты заставляли их отжиматься в грязной луже до посинения. Иван Иванович был парнишка накаченный, и отжимался до ста раз, пока им это не надоело, и тогда этот вот сержант встал ему на спину и приказал ещё отжиматься. Он отжался с этим козлом на спине ещё десять раз. После чего упал лицом в лужу. Это его и спасло. Сержанты расхохотались и больше измываться не стали. Но эпизод Ивану Ивановичу запомнился. Был он, не эпизод, а Иван Иванович, очень медлительным, но уж если его достать…