Георгий Миронов – Анаконда (страница 23)

Поклонников у нее миллион и еще несколько. И влиятельные, и богатые, и удачливые.

Она выбрала его. Он был красив, талантлив, перспективен. Но не больше многих других. Последней каплей, перевесившей его чашу, была самозабвенная любовь, светившаяся в его глазах.

Избалованная красавица выбрала любовь, сама при этом не испытывая никаких чувств к будущему супругу. Впрочем, как и к другим мужчинам. Она их немного презирала, немного терпела, признавая за ними право на существование. Но не более того. Не имея сколько-нибудь систематического образования, всех мужчин считала глупее себя и находила в повседневной жизни массу подтверждений этого своего постулата. Кстати, слово «постулат» она впервые услышала уже в аспирантуре. Как и многие другие «умные» слова. Ира никогда не была начитанной девушкой. И даже годы, проведенные рядом с эрудитом- мужем, в этом плане ничего не изменили в ее лексиконе и образовании.

Первое время она тщательно скрывала равнодушие к мужу. Потом скрывать перестала. И жизнь для страстно влюбленного в жену Бугрова превратилась в бесконечную муку. Нет, она не обижала его, не унижала. Просто почти демонстративно не замечала, обращаясь к нему за помощью лишь в крайних случаях, и никогда — за советом. Она откровенно терпела его; иногда изображала на лице муку смертную — когда он целовал ее, уходя на работу, или ничем не прикрытое отвращение, когда заглядывал к ней в спальню поздно вечером с вопросом в глазах...

— Ты что, не видишь, я читаю...

— Я работаю, извини.

— Я смотрю фильм...

— Я устала и хочу спать...

— Господи, как ты мне надоел с твоими сексуальными претензиями!

И так продолжалось все двадцать три года их брака.

Если бы опытного сексопатолога спросили, в чем парадокс сексуальной жизни этой умной (при всей поверхностности образования), красивой, властной женщины, почему красивому, талантливому, наконец, идеально чистому мужу она предпочитает человека со средней внешностью, бездарного и ленивого, да еще вечно пахнущего потом и нёстираным бельем, своего подчиненного, «шестерку» Витюшу Касатонова, он бы не нашелся, что ответить. Даже в сексе Александр Иванович мог дать Витюше сто очков. Не уступал и в спортивности. В остальном превосходил настолько, что даже смешно сравнивать.

Это была какая-то странная, вычурная форма мазохизма и садизма одновременно.

Впрочем, эту неприятную тему как-то даже не хочется продолжать...

В этот вечер, когда из «Дома Васильчиковых» на Большой Никитской раздавались звуки фортепьянного Трио ми-бемоль мажор Шуберта, говорить о гадостях просто язык не поворачивается.

Вечер был хорош вдвойне: со сцены лилась изящно-стремительная музыка Шуберта, рядом сидела Ира, и Александр Иванович мог любоваться ее чеканным, строгим профилем, испытывая в душе невыразимую сладостную муку от слияния звука и изображения. Ирина, будучи абсолютно бездарной в музыке, казалась влюбленному мужу олицетворением музыкальности.

Но стоило первым же звукам Трио погрузить душу Бугрова в море света, ослепительного и радостного, как идиллия была нарушена переливами сотового телефона в дамской сумочке жены.

Удивленно оглянулся сидящий на первом ряду знаменитый врач, главный кардиолог Москвы академик Алексей Юренев; раздраженно покосился на соседей писатель Леонид Матюхин; журналист-международник Феликс Бурташев, недавно избранный губернатором международного лайонс-дистрикта Москвы, развел руками в ответ на недоуменный взгляд Ирины Рабер, бывшей губернатором дистрикта этого элитарного клуба московской интеллигенции до марта 1997 года. Кстати, в зале вообще было много членов московского лайонс-клуба, что неудивительно: партию фортепьяно в сегодняшнем Трио исполнял выдающийся пианист паст-президент лайонс-клуба «Москва — Запад» Вадим Федоровцев, которому как раз сегодня исполнилось пятьдесят лет. На концерт в овальный зал «Дома Васильчиковых» был приглашен самый-самый бомонд. И в данном случае бомонд означал не «нужняков» и людей «сверху», не «новых русских», а истинных ценителей классической музыки. Мужчины развели руками. Женщины были менее сдержанны.

— Скоро на концерты будут с рациями ходить, — прошептала на ухо мужу, видному искусствоведу, действительному члену шести российских, зарубежных и международных академий, профессору Егору Ефимову, Лариса Малинина, президент Детской академии творчества, — тихо, но так, чтобы этой наглой соседке в брильянтах и изумрудах было слышно.

Еще откровеннее была Мария Бережных, завмеждународным отделом Кардиоцентра:

— Если страна не может обойтись без ваших указаний, может быть, вам стоит выйти в фойе?

Александр Иванович мучительно покраснел и даже прикрыл глаза ладонью. Бугрова, не обращая внимания на презрительные взгляды «бомонда», вынула трубку сотового телефона, нажала кнопку:

— Ну?

— Он в Амстердаме.

— И что?

— Убирать?

— Разумеется!

Захлопнув крышку сотового телефона, сунула его небрежно в сумочку и стала продолжать делать вид, что слушает музыку.

Тем временем в тысяче километров от «Дома Васильчиковых», в центре шумной Гааги, в старинном замке графов голландских Бинненхофе несостоявшийся российский предприниматель, долларовый миллионер Олегов делал вид, что наслаждается живописью.

Ему особенно не было нужды кого-то вводить в заблуждение относительно своих художественных пристрастий. Просто человек, слишком уж равнодушный к окружающим его красотам, мог вызвать подозрение.

А Олегов был в том состоянии, когда ему не хотелось, чтобы даже малейшее подозрение пало на его рано начавшую лысеть молодую гениальную, как он считал, голову. Ему ужасно хотелось быть как все.

А все, естественно, с восхищением рассматривали прелестные интерьеры простого и величественного дворца Маурицхёйс, выстроенного в 1633 — 1644 годах для принца Иоганна-Морица Нассау-Зигенского, одного из родственников Штатгальтера. Имя архитектора Питера Поста, как и имя планировщика дворца Якоба ван Кампена, ничего не говорило Олегову, и он пропустил имена мимо ушей. Глаз же его невольно задержался на изысканном интерьере Рыцарского зала. Услышав за спиной шорох, настороженно обернулся. Но нет, это был какой-то толстый старик швед с такой же монументальной женой, прошаркавший мимо него в музейных шлепанцах и что- то по дороге выговаривавший супруге на своем гортанно-тягучем языке. Наверное, ругал за то, что притащила его в этот замок вместо того, чтобы сидеть на Ратушной площади и пить пиво.

Олегову от этой мысли жутко захотелось подержать в руке холодный бокал темного пива, но он понимал, что это удовольствие его еще ждет...

Удовольствие же заполучить наконец ключ от сейфа, в котором лежат переведенные в драгоценности деньги, с таким трудом переброшенные им из России после сворачивания его «бизнеса», — это удовольствие было покруче радости от глотка холодного пива в солнечный мартовский день.

Ожидал своего посланца, который должен был положить на его новое, по голландскому паспорту, имя всю сумму в валюте, что оставалась от покупки драгоценностей, затем абонировать на то же имя сейф для Олегова и положить туда драгоценностей на полтора миллиона долларов. И ключи привезти сюда, в Маурицхёйс.

Почему Олегов был так уверен, что этот господин, голландец Питер ван Ридель, выполнявший и ранее его финансовые поручения, не положит и деньги, и драгоценности на свое имя?

Да очень просто. Гениальный сын гениального отца, в отличие от папеньки, радевшего за отечественную науку, Олегов всю свою изобретательность давно поставил на криминальную основу. Потому и мышление у него давно уже было криминальным, бандитским. Ему и в голову не пришло усомниться в старом голландце: когда на берегу пруда, некогда служившего крепостным рвом и окружающего замок Бинненхоф, сидит на скамеечке хорошенькая белоголовая пятнадцатилетняя девушка, дочь Питера, а у нее лейкопластырем к спине прикреплена пластиковая мина, а пульт с дистанционным управлением находится во внутреннем кармане серого твидового пиджака Олегова, а на берегу пруда за девушкой еще и присматривает бывший гаагский полицейский Йоганн Йордан, нанятый Олеговым в секьюрити, можно быть спокойным.

Ожидая появления в Рыцарском зале Питера, Олегов остановился перед причудливыми, выполненными в примитивистской манере южноамериканскими пейзажами.

Не будучи не только знатоком, но даже любителем живописи, Олегов словно завороженный застыл перед картиной Франса Поста, как можно было судить из пояснительной надписи на раме, брата архитектора замка, побывавшего вместе с хозяином Бинненхофа, принцем Морицем, в далекой Бразилии и именно там написавшего ряд экспонируемых теперь в замке пейзажей.

Картина называлась «Вид острова Тамарака». Параллельными полосами вдоль картины были выписаны берег материка с немногочисленными фигурками, пролив и холмистый остров вдали. Маленькие фигурки разыгрывали непритязательную сценку: двое белых верхом приехали на берег, один из них, спешившись, рассматривал остров, а слуга-негр держал его лошадь. Сценка была написана как бы в пуантилистской манере неоимпрессионистов, отчетливыми пятнышками нежных и в то же время светоносных красок. Белая лошадь, белые брюки на темно-коричневом негре казались фосфоресцирующими.