Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 87)

Саблин, бывший ещё в 1916 г. первым секретарём в посольстве и приехавший из Персии, где ему часто приходилось бывать на положении поверенного в делах, прекрасно знал Среднюю Азию, но Лондона не знал совсем, и уже отмеченный мною мотив увольнения Набокова — то обстоятельство, что он будто бы не имел достаточных связей с англичанами, — был так же применим к Саблину, как и к его предшественнику. У Саблина было неизмеримо меньше связей с местным обществом, чем у Набокова, не говоря уж о такой элементарной вещи, как знание языка. Набоков говорил по-английски, как англичанин, а Саблин, приехав в Лондон, совсем плохо знал английский и стал учиться уже на месте. При моём посещении Лондона он ещё далеко не в совершенстве владел языком, говорил с явным иностранным акцентом и затруднялся в выражениях; Поэтому совершенно непонятно, как Сазонов сам, долго бывший советником посольства в Лондоне и постигший на опыте, сколь важно иметь на посту нашего представителя в Лондоне лицо с безукоризненным знанием языка, мог сделать такой выбор.

Если эта замена Набокова Саблиным состоялась, то, увы, отнюдь не по деловым соображениям, а по мотивам личного характера. Набоков в двух-трёх вопросах разошёлся во мнениях с Сазоновым, и тот по старой министерской привычке, не терпя возражений, взял и уволил Набокова, назначив следующего по рангу чиновника посольства поверенным в делах. Уезжая из Парижа, я знал, что Саблин для Сазонова свой человек и последний им очень доволен, хотя, повторяю, тот был нисколько не лучше, а уж скорее хуже Набокова в качестве нашего представителя в Лондоне.

Саблин не только был в высшей степени любезен с нами — Гронским и мною (со мной он до того совсем не был знаком), но и проявил подлинный интерес к нам как к членам американской делегации, о которой уже был наслышан. По облику своему Саблин напоминал русского помещика из покладистых и гостеприимных, и покладистость его, как я позже убедился, была источником всего его дипломатического успеха. Он, наверное, был послушнее Набокова, в этом я не сомневаюсь, но всё же, надо отдать ему должное, к белому движению он относился без парижского снобизма и пренебрежения, а расспрашивал нас как человек, серьёзно всем интересующийся. Когда же он узнал, что я привёз с собой материалы нашей делегации и останусь на некоторое время в Лондоне, то очень обрадовался и сказал, что предоставит мне для работы в посольстве отдельную комнату. Он говорил и о немедленном использовании всего материала в английской печати. «Я сам частенько пишу в «Таймс», подписываясь только своими инициалами, — заметил Саблин. — Я пишу по-русски, а они переводят на английский. Таким образом, я ещё на этом подрабатываю», — прибавил он с улыбкой.

Гронский спросил об отношении англичан к русскому вопросу. Интерес, по словам Саблина, был огромный и непрекращающийся, в особенности к восточной политике России. Что же касается гражданской войны, то у англичан весьма сбивчивое представление о том, что делается на юге России и в Сибири. Во всяком случае, весь привезённый нами материал будет с радостью принят местной печатью. С Гронским Саблин простился совсем, я же условился, что приду для более обстоятельной беседы и затем буду регулярно работать в посольстве. На этом мы расстались. Выходя из посольства, мы чувствовали громадную разницу по сравнению с Парижем, где к нашей делегации отношение было либо враждебное, как у Сазонова, либо скептическое, как у большинства остальных. Здесь же Саблин, зная, конечно, как смотрит на нашу делегацию Сазонов, нас остановивший, тем не менее проявил к нам самое искреннее участие.

Встреча наша с Карасевым была для меня полна особого интереса, так как в делегации он был на независимом положении как представитель военного ведомства и работал по приезде в Париж самостоятельно, по собственным инструкциям. Он уже с месяц был в Англии, имея какие-то специальные задания. Как он мне объяснил, он принял надлежащие меры к тому, чтобы в случае, если бы, паче чаяния, наша делегация не поехала в Северную Америку, его военные инструкции были выполнены.

Когда мы с Гронским его разыскали, то позавтракали все вместе, после чего Гронский отправился к одним русским англичанам, вернее, к одной английской сестре милосердия, мисс Броун, которая работала в России в отряде Государственной думы и прекрасно научилась говорить по-русски, и мы с Карасевым остались вдвоём. Он весьма подробно рассказал мне свои впечатления о делегации и её приёме в Париже. У нас с ним было как бы равное положение, потому что, конечно, военное и дипломатическое ведомства были неизмеримо больше заинтересованы в успехе делегации, чем другие, но по иронии судьбы вышло так, что именно наше ведомство расстроило планы делегации, на которую военные круги на юге России возлагали такие надежды.

Карасев напал на Сазонова, который, по его словам, окончательно погубил себя в глазах военных остановкой делегации, то есть тем, что своим значительным не только с русской, но и с мировой точки зрения авторитетом «покрыл» действия Бахметьева. Этим Сазонов показал, что личная дружба с вашингтонским послом ему важнее интересов борьбы с большевиками, ибо нет никакого сомнения, что наша делегация не могла бы не вызвать интереса и соответствующие результаты в виде американской помощи были бы получены очень скоро. «Ведь Сазонов, в сущности, давно заменён Баратовым и, только пользуясь своим престижем в дипломатическом ведомстве и неопределённым положением Деникина, не подчиняется приказу об отставке», — добавил Карасев, подтвердив то, что мне было уже известно. Я спросил, как он, Карасев, реагировал на остановку делегации и сообщил ли об этом Деникину. Карасев ответил утвердительно, сказав, что посоветовался с местным военным агентом и снёсся с военными властями на юге России, донеся, что Сазонов остановил делегацию. В ответ на это донесение Карасев получил приказ отделиться от делегации, исполнить всё, что полагалось в Париже, и через Англию передать то, что надо, в Северную Америку.

Что же до общей судьбы делегации, то Деникин ждал донесения от Гронского как от главы миссии и собирался немедленно по получении такого сообщения принять то или иное решение. Отвечая на мой вопрос о том, говорил ли Карасев обо всём этом Гронскому, он стал весьма резко критиковать последнего. «Павел Павлович — человек простой в общении и прекрасный товарищ в делегации, но глава никуда не годный. Он обязан был немедленно сообщить Деникину об остановке делегации, и я уверен, что, сделай он так, он был бы уже давно в САСШ. Я предлагал ему наши военные шифры для этой цели, но Гронский отказался и, несмотря на все мои уговоры, не захотел послать телеграмму, а собирался с курьером послать донесение». Я рассказал Карасеву, как, не сговариваясь с ним, я советовал Гронскому то же самое, и сообщил о посылке Савицкого, о чём, впрочем, Карасев уже знал, по-видимому, из военных источников.

По поводу поездки «бэби» Карасев заметил, что это самый последний человек, которого следовало бы послать, так как, присмотревшись к нему, он решил, что Савицкий только делает вид, будто интересуется судьбой делегации, а на самом деле у него есть какие-то собственные планы. Меня это замечание удивило, так как у Савицкого репутация в нашей делегации была неплохая и подвоха от него никак не ожидали; по Карасеву же выходило, что он и на это способен. Когда я рассказал ему о парижском Земгоре, платных поручениях Савицкому и сочетании звания члена делегации с земгоровской работой, то Карасев с негодованием заявил, что Гронский с его непростительной мягкостью развращает делегацию подобными поблажками.

Негодование Карасева достигло своего апогея, когда я сообщил ему о нашем банкете с участием профессора Шотуэлла и о том интересе, который американцы проявляют к делегации. «Мы сами виноваты в том, что у нас ничего не выходит из борьбы с большевиками. Такая серьёзная вещь, как вопрос об американской помощи, провалилась из-за двух людей — Сазонова и Гронского», — сказал с возмущением Карасев. «Плюс Б.А. Энгельгардт, — прибавил я, — который нас отослал в декабре вместо сентября 1919 г. Тогда Сазонов не посмел бы остановить нас».

В общем, как я и предполагал, Карасев согласился со мной, что крушение нашей делегации всё же в конце концов произошло из-за нерешительности Гронского, который, используй он военный шифр с самого начала, расстроил бы козни Сазонова. Если Гронский этого не сделал, то, конечно, из-за отсутствия у него дипломатических талантов. Думаю, что Сазонов потому и взял с ним столь решительный тон, что сразу увидел: Гронский не окажет ему должного сопротивления. Надо сказать, что в Ростове-на-Дону я совсем мало знал Карасева, но здесь говорил с ним совершенно откровенно, не защищая Сазонова. Участие в делегации сильно сблизило отдельных её членов между собой, и мы с Карасевым обменялись мыслями по поводу общего дела самым дружеским и откровенным образом.

Встреча наша происходила у нас в отеле, где жил и Б.Н. Шнитников, и здесь-то Карасеву представился случай показать свою феноменальную память на лица. Он узнал в Шнитникове человека, которого видел в ресторане в Сингапуре год тому назад. Вообще мы довольно часто встречались с Карасевым в это время. Гронский, зная, что тот винит его в неудаче нашей делегации, тем не менее очень дружески с ним встречался, и мы даже совершили вместе несколько загородных поездок по Темзе.