Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 84)

Когда я рассказал Урусову о нашем свидании с профессором Шотуэллом, он пришёл в восторг. Его не только не испугала, а, напротив, крайне обрадовала, антимонархическая тенденция американцев. «Я то же самое совершенно открыто высказал Сазонову, и это вызвало у него взрыв негодования», — сказал мне Урусов. Я не имею никаких оснований в этом сомневаться, ибо Сазонов повсюду говорил о необходимости восстановления монархии, конечно, конституционной. Особенно убивало Урусова то, что Сазонов думал только о «чистоте своего имени», понимая это так, что он обязан не только не подписывать никакого акта, имеющего хоть малейшее касательство к «ущерблению» России, но вообще ни с кем ни из инородцев, ни даже из иностранцев не вести переговоров из боязни, что из них выйдет нечто могущее бросить тень на его имя.

Нольде рассказывал мне, что, несмотря на все смертельные обиды, нанесённые союзниками самолюбию Сазонова, он не желал изменять своей лояльности и, отвернувшись от других народностей России, в то же время не захотел вступить в предварительные переговоры с немцами, когда те дали ему понять, что желали бы с ним «поговорить». Сазонов всё ещё воображал себя царским русским министром иностранных дел во время войны, когда он с весьма похвальной откровенностью сообщал союзникам обо всех попытках немцев начать с ним сепаратные переговоры.

Как-то и я был свидетелем того, как к Сазонову пришёл некий господин с неизвестной фамилией, желавший получить от него совет по поводу поездки в советскую Россию. Сазонов передал ему через своего секретаря Петрова, что «никаких советов лицам, едущим в советскую Россию, он, Сазонов, не даёт». Быть может, такое отношение и было хорошо в данном случае, но как-то так вышло, что Сазонов ни с кем не желал разговаривать: с союзниками — потому что они не хотели с ним говорить, с немцами — потому что это «враги», ибо официально война России с ними не кончилась, по великолепному юридическому заключению Мандельштама, наконец, с инородцами — потому что они изменники, воспользовавшиеся несчастьем России, чтобы на нём составить своё благополучие. Получался заколдованный круг, и белое движение, естественно, оставалось ни с чем.

По мнению Урусова, с которым я был совершенно согласен, Сазонову следовало вместо этой абстрактной риторичности попытаться созвать антибольшевистскую конференцию с приглашением на неё прежде всего так называемых инородцев, чтобы выяснить, на каких началах эти, прежде входившие в состав России, народности могли бы помочь в борьбе с большевиками. Само собой разумеется, созывая такую конференцию, надо было сначала составить собственную программу для решения национального вопроса в России. Пришлось бы безоговорочно отмежеваться от старой царской России и найти новые методы общежития инородцев с русским народом.

Нет сомнения, что и по польскому вопросу давным-давно надо было созвать такую конференцию, и не кто иной, как Сазонов, мог бы, сидя в Париже, договориться с поляками, а не сваливать решение польского вопроса на южнорусские власти, которым уже хотя бы из-за дальности расстояния и невозможности организовать достаточно быстрые курьерские сношения достичь договорённости с польской стороной было просто физически крайне трудно. То же можно сказать и о Финляндии, независимость которой Сазонов в конце концов признал, но в то же время оскорблял её народ, называя финнов «чухонцами».

Я был совершенно согласен с Урусовым, что для достижения вышеуказанного соглашения с инородцами, и в первую голову с поляками, нужны были новые идеи и новые люди. «Я горжусь своим прошлым и отношусь к своим обязанностям как в царское время», — говорил Сазонов Урусову. Между тем, по мнению Урусова, разница положения при Николае II и при Колчаке и Деникине была слишком огромна, чтобы не надо было изменить методы дипломатической работы.

Урусов обрушивался и на Маклакова, и на князя Львова. На Маклакова он нападал за то, что, расходясь во мнениях с Сазоновым и более правильно рассуждая во многих вопросах, Маклаков не умел настоять на своём и фактически проводил сазоновскую политику, как некогда, находясь в кадетской партии, во всём слушался Милюкова. Маклаков привык иметь за своей спиной инспиратора, и теперь подобным инспиратором был Сазонов. Таким образом, из «оппозиции» Маклакова никакой пользы не выходило. Про Львова Урусов говорил: удивительно, как люди, окончательно провалившиеся в России, снова оживают за границей. Трудно представить себе более одиозное имя, а между тем оно снова пущено в ход — для чего? Для втирания очков иностранцам? Неужели можно представить себе Львова снова в России во главе какого бы то ни было правительства, а между тем тот факт, что парижскую русскую колонию возглавляют такие люди, как князь Львов, компрометирует в глазах населения внутри России борьбу с большевиками. Свергать большевиков, чтобы снова поставить Львова, который дал им возможность прийти к власти?

Урусов правильно указывал на полное несоответствие того, что делалось на юге России, и того, что творилось в русской парижской колонии. «Это два разных полюса, и рано или поздно один или другой перетянет», — предсказывал Урусов, только он полагал, что перетянет южнорусский полюс, а вышло наоборот. В качестве исцеляющего средства Урусов предлагал очень смелую вещь — образование тайного общества, которое должно было стремиться к замене Сазонова, Маклакова и Львова людьми менее известными, но более молодыми, энергичными и не связанными таким ужасным прошлым, как все три вышеуказанных лица. «Дело контрреволюции, так же как и дело революции, — дело молодого поколения», — говорил Урусов.

Привожу эти мнения Урусова как характерные для активной части белого движения, которая искала новых путей и во многом была права, в особенности в национальном вопросе. Решение его они видели в свободном союзе русских антибольшевиков с прежними инородцами, и в первую очередь с поляками. Я только скептически относился к тайному обществу, которое во что бы то ни стало хотел организовать Урусов и которое в каком-то виде где-то уже существовало. Какую роль оно играло, насколько оно было могущественно — не знаю, так как Урусов, будучи вообще со мною весьма откровенным, скрытничал, однако, в этом вопросе, зная, что я не одобряю его идею «тайного общества».

Мне хотелось направить энергию Урусова на что-то полезное и обратить его критику существующего положения дел на конкретные положительные действия. Зная, кроме того, какое влияние имел Урусов среди молодой части дипломатического ведомства, и подумывая о восстановлении ОСМИДа — Общества служащих Министерства иностранных дел — в том виде, как оно существовало в осенние месяцы 1917 г. и зимой 1918 г., я в то же время хотел ввести Урусова в парижскую общественную среду.

Для этой цели по моей инициативе был устроен завтрак у «Paillard’a» — месте, быть может, слишком фешенебельном для такой беседы, но специально выбранном мною, так как у нас в отеле трудно было укрыться от случайных посетителей — как раз в это время к нам часто приходили многочисленные знакомые. Завтрак был устроен для переговоров совершенно доверительного политического свойства между Гронским и Урусовым. Кроме них двоих присутствовал только я.

Я хотел именно здесь, где рядом с нами за отдельным столиком сидел какой-то магараджа весьма тёмного вида и все остальные были сплошь иностранцы, поговорить о наболевших вопросах. Урусов был, по-видимому, очень польщён таким вниманием, кроме того, Гронский мог быть ему чрезвычайно полезен. Я же опасался, что, увлёкшись идеей тайного общества, Урусов попадёт в руки каких-нибудь третьестепенных авантюристов и растратит свою энергию и влияние в дипломатическом ведомстве на пустяки. В конце концов так и вышло, но моя совесть чиста — я всё сделал, чтобы этого не случилось.

Завтрак с Гронским должен был показать, возможно ли было соглашение наиболее активной части белого движения с прежними общественными кругами или же это было в тот момент неосуществимо. После общего разговора Урусов подробно изложил — впервые, может быть, кому-либо из посторонних — свой критический взгляд на действия главарей белого движения в борьбе с большевиками, особенно остановившись на дипломатической части. Гронский внимательно слушал. О многом он знал от меня, так как я тоже не раз высказывал ему критические замечания в адрес Сазонова и нашего начальства, которое было прекрасно в нормальных условиях, но теперь явно отставало от быстрого хода международных событий. Урусов говорил очень убедительно, пока дело касалось критики существующего положения.

Когда он кончил, Гронский, на которого произвела впечатление страстность Урусова, искренне стремившегося направить борьбу с большевиками на истинный путь и искавшего каких-то новых подходов, спросил: «Что же вы собираетесь делать для проведения в жизнь ваших мыслей, с которыми я совершенно согласен?» Урусов отвечал: «Создать новую политическую партию». Тогда Гронский стал расспрашивать, какая же это будет партия. Урусов в основных чертах набросал проект того, что можно было бы назвать «Молодой Россией», — партии, не связанной с ошибками прежней России или прежних русских политических партий.