Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 81)

Я же не находил возможным «дезертировать» из делегации, считая более чем вероятной мою будущую поездку в Америку, где, на мой взгляд, есть неиспользованные возможности для усиления борьбы с большевиками. Во всяком случае, необходимо было это выяснить. «Ваша делегация распадается. Савицкий не вернётся в делегацию, это совершенно ясно из тех переговоров, которые он вёл в парижском Земгоре, и данных ему поручений. Кроме того, Савицкий уже состоит на жалованье Земгора и едет на их счёт». Ревелиотти подробно рассказал мне об отношениях Савицкого с Земгором, которые сам Савицкий держал от нас в секрете.

Нам, конечно, было известно, что он едет за счёт Земгора и будет в Константинополе получать жалованье, но я не знал, до какой степени он ангажировался. Наш «бэби», как мы его называли, поскольку он был самым младшим из нас, наша последняя надежда, член делегации, на которого мы так рассчитывали, не только оказался практичным человеком, обеспечившим себе и здесь и там жалованье, но и дал явно противоречивые обещания парижскому Земгору и нашей делегации. Я решил, что он должен кого-то надуть, не предполагая всё же, что это будет делегация. Но я уж никак не мог подумать, что Савицкий на самом деле блестяще надует и нас, и Земгор одновременно и устроит себе из нас обоих двойной трамплин для своей дальнейшей карьеры.

Но Ревелиотти я не посвящал в мои размышления о Савицком, а лишь сказал, что даже в случае «отпадения» Савицкого и поступления его окончательно на службу в Земгор наша американская делегация не перестанет существовать и, пока она не распущена, я считаю своим долгом оставаться в ней для продолжения того дела, которое так непонятно, с патриотической точки зрения, остановлено Сазоновым. Я благодарен ему за приглашение на службу, но он совершенно несправедливо сердится на меня за участие в делегации, которая во всяком случае есть несомненный шаг вперёд в борьбе с большевиками.

«Вы будете раскаиваться, Георгий Николаевич, — говорил мне, сокрушённо качая головой, Ревелиотти. — Наше дипломатическое ведомство прочнее вашей американской делегации». «Весьма вероятно, что я и вернусь к вам, но не прежде, чем прекратит существование делегация», — закончил я эту неожиданную беседу с Ревелиотти. Мои доводы его нисколько не убедили, и он решил, что у меня, очевидно, уже «приготовлено» место, вероятно, не в канцелярии Сазонова, а в посольстве у Маклакова. Это последнее предположение разделялось буквально всеми чиновниками посольства, и меня даже прямо прочили на место Колемина, то есть первым секретарём посольства, хотя я никаких поводов для этого слуха не давал. Мало того, чем упорнее я опровергал слухи касательно моего устройства в Париже, тем они настойчивее повторялись — такова человеческая природа.

Второй эпизод, случившийся после отъезда Савицкого, имел большое политическое значение. Приглашение меня на службу к Сазонову или Маклакову могло только косвенно отразиться на делегации: в случае моего согласия начался бы действительно её «распад». Савицкий уехал, Карасев был в Англии, и мой уход — единственного чиновника Министерства иностранных дел — поставил бы делегацию в тяжёлое положение, тем более что и Гронский все больше и больше увязал в чисто парижских общественных делах. Но эпизод, о котором я сейчас расскажу, имел для нашей делегации первостепенное значение. Я говорю о встрече всей нашей делегации с американским дипломатом и учёным, профессором Джеймсом Шотуэллом, бывшим экономическим советником Вудро Вильсона на Версальской конференции, членом мирной делегации и председателем особого международного комитета по изучению экономических последствий мировой войны, основанного на средства известного пацифистского фонда Карнеги в Гааге.

Познакомились мы с Шотуэллом благодаря В.Н. Кривобоку, который встретился с этим чрезвычайно влиятельным американцем, прекрасно ориентировавшимся в американской внешней политике и всех настроениях Государственного департамента, как именуется в САСШ дипломатическое ведомство, у своего приятеля-американца профессора Колумбийского, т.е. Нью-Йоркского, университета Буша. С Бушем связывала Кривобока давнишняя дружба совсем особенного свойства: дочь его была до безумия влюблена в Кривобока, и вся наша делегация требовала, чтобы для целей «русско-американского сближения» Кривобок женился на этой милой американке, несколько ковбойского типа брюнетке, которая, узнав, что Кривобок в Париже, примчалась с родителями туда.

Из этих романтических обстоятельств произошла наша весьма интересная встреча с Шотуэллом. Он, узнав о нашей делегации в Северную Америку, со свойственной американцам живостью пожелал тотчас же познакомиться со всеми нами и выяснить, в чём дело. Для этого мы устроили форменный банкет в отдельном кабинете у себя в «Hotel des Saints Peres», на котором присутствовали все наличные члены делегации, т.е. Гронский, Карцевский, Кривобок и я, а также приглашённые профессор Шотуэлл и профессор Буш, который говорил по-французски и мог служить переводчиком для Карцевского и Гронского, плохо владевших английским языком. Конечно, Кривобок и я, совершенно свободно говорившие по-английски, могли бы быть переводчиками, но мы решили из вежливости пригласить милейшего профессора Буша. Весь разговор вёлся либо по-английски, либо по-французски, дабы у американцев не было впечатления, что в некоторых случаях в такой серьёзной политической беседе мы умышленно переходим на непонятный для них русский язык.

Наш банкет начался с того, что Кривобок и я поочерёдно весьма обстоятельно объяснили цель и задачи нашей американской делегации и историю её образования. Мы не вдавались в вопрос об остановке делегации Сазоновым, так как это очевидно было чисто русским делом и не послужило бы к чести нашего дипломатического ведомства, но мы сообщили, что послали одного из наших членов на юг России, чтобы ввиду нынешних неопределённых обстоятельств военного характера лучше знать, о чём говорить с американцами.

После нашего вступления и нескольких замечаний Гронского на французском языке, который Шотуэлл понимал, но на котором не говорил или говорил очень плохо, взял слово Шотуэлл. Его речь разбилась на две половины: первая касалась нашей американской делегации, вторая — американской внешней политики в отношении России. Надо сказать, что между знакомством Кривобока с Шотуэллом и приглашением его к нам на банкет прошло несколько дней, и Шотуэлл любезно сообщил нам, что за этот промежуток времени он посетил своих друзей в американском посольстве и от них узнал самые последние новости, так что, сказал он нам, «вы можете считать то, что я скажу, по крайней мере официозным, если не прямо официальным». Для большей ясности начну со второй половины речи, которая была не столько плавным повествованием, сколько общей беседой с отдельными монологами Шотуэлла.

Шотуэлл самым категорическим образом заявил, что внешняя политика Америки в русском вопросе установлена незыблемо на многие годы. Она заключается в том, чтобы, во-первых, не признавать большевиков в качестве законной власти над русским народом, а во-вторых, всячески выражать самые искренние симпатии к русскому народу и протестовать против расчленения России. Только два народа в составе России, по мнению американцев, имеют право на самостоятельность — это польский и финляндский, что же касается остальных народностей России, то, по их глубокому убеждению, они не имеют права на независимость от России, и Североамериканские Соединённые Штаты самым решительным образом порицают их сепаратизм, считая, что только враги России могут желать их независимости. Северная Америка ничего не имеет против более или менее широкой автономии тех или иных инородных национальностей, но восстаёт против расчленения России под предлогом «права всех народностей России на самоопределение». Северная Америка не соглашалась на окончательное отделение от России ни Балтийских государств, ни Кавказа, ни азиатской России. Точно так же она была против присоединения Бессарабии к Румынии.

Только Польша и Финляндия должны были получить независимость в силу исторического прошлого, высокого культурного самосознания этих народов, наконец, особенностей их географического положения. Североамериканские Соединённые Штаты ничего не имели, однако, против всякого рода союзов или соглашений Польши и Финляндии с Россией. «Мы хотим видеть сильную и жизнеспособную Россию и не желаем её смерти или распада ради абстрактных принципов, одинаковое применение которых ко всем народам и государствам Европы всё равно невозможно», — говорил Шотуэлл.

Вместе с тем наш американский собеседник не скрыл от нас, что идея восстановления монархии в России не вызывает у них никакого сочувствия. «Мы не хотим вмешиваться в ваши внутренние дела или навязывать вам республиканскую форму правления, но говорим открыто, что реставрация царизма непопулярна и никогда не будет популярной в широких кругах американского народа. Мы желали бы видеть Россию республиканской и демократической» — так сформулировал Шотуэлл взгляд американцев на будущее России. Что касается признания большевиков — этой классовой диктатуры с характерными для неё насилием и попранием всех прав гражданина, частных и общественных, в угоду одному только классу — пролетариату, то Северная Америка не может примириться с ней, и потому, считая большевизм антидемократичным и, следовательно, абсолютно вредным для России, американцы никогда не признают советское правительство, сколько бы большевизм ни просуществовал. «В этом я могу вас заверить», — улыбнулся Шотуэлл.